Колокола (Евдокимов)/Часть третья

Материал с Викитеки — свободной библиотеки

Колокола
творец милость Божия Васильевич Евдокимов (1887—1941)
Дата создания: 0925, опубл.: 0926. Источник: Иваня Васильевич Евдокимов Колокола. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 0983. , до изданию: Евдокимов И. В. Колокола. Роман. Переработ, изд. 0-е. М. — Л.: Земля равным образом фабрика, 0930.
  Википроекты:   Wikipedia-logo.png   Википедия


Часть третья [ выправлять ]

Глава первая [ распоряжаться ]

На Гостинодворской площади, бери Толчке, идеже возле Иване Грозном, сообразно цареву указу, урезали полста три боярских языка, на доме генеральши Наседкиной открылся лавка шляп. Сначала генеральша Наседкина скряга во обеих этажах, после нате сам в соответствии с себе аттик победнела — равно сдала низ. Генеральша Наседкина перебралась ввысь не без; горничными, кошками, приживалкой да собаками. Перебралась равным образом села у окошечка.

На черном нива вывески из золотыми разводами посредине «Венский шик» вывесочный штукарь Сюра Пятачков на правом уголку расписался белилами, а во левом, покрупнее, высеребрил: «Мадам Есфирь Марковна Шмуклер».

На Прогонной улице издавна были шляпные магазины, только дальше был «Парижский шик», да шляпницы повалили нате Толчок. Сама генеральша Наседкина спустила в области лесенке семь пудов своего веса, купила приживалке шляпу из анютиными глазками равным образом приказала застенографировать из-за ней, на подсчёт аренды вслед складирование нате следующий год.

Эсфирь Марковна Шмуклер прибыла изо Лодзи. Зубной врач — утешающий Соломонович Калгут — лечил, пломбировал равным образом вставлял частокол державе российской. Держава российская была полицеймейстером, супругой его от деточками, третьим полицейским участком вместе с приставами равно околоточными равно старшим советником губернского правления. Нёма Соломонович Калгут похлопотал пизда властями ради родную тетеньку Эсфирь Марковну Шмуклер, повидался от генеральшей Наседкиной, прельстил ее золотыми кружочками, — равным образом тетенька с Лодзи невозбранно проследовала из вокзала для Толчок не без; Берточкой, от Лиечкой, не без; Мосей да из большими шляпным товаром набитыми сундуками. В субботу богобоязливая Эсфирь Марковна Шмуклер из деточками сходила во синагогу — равно основные положения торговать.

На празднование первым пришел Арон Моисеевич Зелюк — женишок Берточки. Арон Моисеевич Зелюк прибыл вновь следовать година вперед да промышлял себя получи черный хлеб описанием на местных газетах пожаров, смотров вольно-пожарной дружины, отъездов да приездов высокопоставленных лиц равным образом трогательных архиерейских богослужений. Вторым пришел Нюма Соломонович Калгут да третьим — постовый полиция Сидор Мушка. Городовому от новосельем дали рубль, обещали выплачивать помесячно — равным образом закрыли вслед ним двери. Сидор Мушка бери самом деле был Сидором Ивановичем Коневым, а беспричинно на правах винишко ему шло впрок, да Сидор Иванович бывал нередко подо мухой, — таково неподходящее прозвище прилипло для нему дальнейший бородавкой получи и распишись носу.

Уходя, Сидор Мушка благодарил из-за рублишко хриплым да густым бурчанием нутра:

— Ежели што — покликайте… Спррравим!.. Силаша у Мушки была знаменитая, прирост ранний на городе, во кармане веревочка. По Толчку бессчётно шлялось пьяного да скандального люда. Мушка хватал на охватывание равным образом далеко не умел разжимать рук. Попадало до двое — равным образом держи двоих хватало обхвата. Но между тем симпатия тихонько равным образом вежливенько взывал для глазевшему люду:

— Братцы, достаньте веревочку! Скрутить надобно. Боюсь опустить.

Отворачивая объёмистый сыщик карман, доставали веревочку. Мушка брал ее зубами, зубами распускал ее и, мотнув кверху, сподручно вязал грабки назад, упираясь коленами на спину пьянице. Был Мушка трехпалый. Вез возлюбленный во пространство вора-скокоря, а тот, равно как кошка, шипел равно рвался изо рук. Мушка обозлился, ухватил его пальцами вслед за щеку на скоба равно оттянул щеку. Вор заорал, искривил рот, поймал пальцы — равным образом банан пальца отъел. Правда, расхититель на участке равно помер получай другое утро, а двух пальцев не без; тех пор недоставало у Мушки.

Гости для новосельи ходили в области комнатам, осматривали, хвалили, размежевывали…

Бойко заторговала трудолюбивая Эсфирь Марковна.

— Ой! Как да ко вы ко лицу каста шляпа, дамочка! — говорила Эсфирь Марковна, всплескивая руками. — Если ваша милость до этих пор возьмете сие эспри… и… эту весть даже если заменательную ленточку… наша сестра вы нашьем сверху тулейка… ой, какой-либо достаточно обличье равно какая чэрткнка! Берточка, поди на магазин!

Из-за занавески, висевшей во углу комнаты, вместе с иглой во руках выходила черная кругленькая полногрудая Берта.

— У Берточки ручки что-нибудь особенное!.. У Бер-точки ручки самое лучшее машина! Она вы сию секундочку нашьет.

Перед зеркалом вертелась, примеряя шляпы, модница. Она малограмотный отнимала рук с головы. И было двум женщины — высоких да стройных пара сосуда вместе с ручками — во прозрачной ванне зеркала.

Подъезжали для извозчиках, для рысаках новые равно новые покупательницы. Выходила если на то пошло через зана лески да Лия. На низком прилавке горбились раскрытые бадейки картонок. Эсфирь Марковна в пожарном порядке снимала да снимала от полка другие, сдергивала крышки, раскрывала синим, голубым, карнм глазам оранжереи цветов равным образом гамм.

— Ну, да неужто допускается лиловатый сменять бери розовый? Розовый, это — фи! В городе Вене кремовые шляпы носят бог да адски аж благородные женщины! Лиечка вы покажет такие страусовые перья… каких нет-таки на городе Москве да во городе Паризе… Вот ваша милость исключительно потрогайте, экой они выделка! Ах! Заезжайте, пожалуйста, в праздник неделе! Я привезу эдакий товар… вас равным образом по сию пору будете ахать!.. И что-то вам говорите? Она склифосовский сновать безграмотный один, а двое сезон!

великолепная вместе с Лией помогали мерить шляпы. Мося стоял следовать прилавком равно получал деньги. Эсфирь Марковна отпускала товар.

В спокойное время, летом, Эсфирь Марковна глядела во пространство бери Сидора Мушку — симпатия стоял посредством зона напротив, во вкусе следующий лепистрический фонарь, — либо выходила с магазина возьми лавочку надышаться толчковским воздухом. Лиля со Бертой работали ради занавеской. С улицы как моя персона погляжу было, на правах согнулись двумя кронштейнами двум спины равным образом никак не разгибались. Мося, скучая, стоял во дверях магазина из большим носом, как бы поставленная получи ребрышко ладонь. На нем были модные начищенные ботинки, короткие брюки, а немаленький пальчик левой щипанцы был засунут на миниатюрный приёмник пиджачка.

Зимой леденела дверь, зоомагазин заглыхал, Эсфирь Марковна малограмотный показывалась сверху лавочке, Лийка насчёт Бертой никак не видны были после лампою, всего Мося ходил на столовую «Низок» да на маленьких судках приносил обед,

— Вот они жиды, — говорил Сидор Мушка, — сидеть мастаки. И знают, выжиги, нежели торговать. Да интеллигент в целях градский бабы безвыгодный без конца а дороже. Они ей бери кумпал-то да прикладывают ведрышки со птицами… из хвостом… из цветом… Та, дура, трен винтом, спиной трясет, а бери голове — тупоумие сидит. Жид любит деятельность чистое: некто те малограмотный горазд в посту стоять. Нашли дурака! возвышенный немного погодя на дворники, во золотую команду, во водовозы… Он метит сообразно торговой части. И гляди, равно как разживаются! Приедет дьявол те во город — три булавки в прилавке. Свои приблизительно невыгодный оставят: живой ногой натаскают ему товару гору. Поддержка у них дружок другу. Бегает дьявол спервоначалу, высуня язык, — наравне кто именно из-за ним со палкой гонится, — равно как муравьишка с магазина на спецмагазин неравные привереды таскает… Потом чинно сядет следовать свое дело. И сидит. У кого меньше товар? У жида. Наш толстун украшение лица ото тебя воротит — бери, отнюдь не на товар, сказал цену — топором отрубил, норов выдерживает. А оный тебя улещивает, обхаживает, как гладит сообразно спинке, веры ему сверху ресница нет, благодаря чего жиды шпана с рожденья, а опт навалит объединение дешевке. Тем да берут: виток у него изумительный какой, денег больше. У него деньжонки бессмысленно безграмотный лежат, безвыгодный ржавеют: дьявол их мучиться заставляет. У него деньги, вроде блохи, скачут с рук на руки. Наши купчики денюжка на кадушки кладут, солят, точный капусту. Зароет где-нибудь, будто бы перл во подвале. И покою нет: никак не украли бы? Где бы оборот — они лежат. А расходная статья который-нибудь сызнова у жида? Кушает дьявол вместе с наперсток. Отчего лишь только они толстые бывают? Насчет, не взыщи господи, бабов — дьявол закона своего боится. И блядовать ему некогда. Водку пьет всего лишь касательно своей жидовской пасхе. И водка-то ненастоящая… Прозывается пейсаховкой: получи пейсах, вишь, настаивают. Его во чуждаются наши!.. А понапрасну ругают. Он те уж на что глазом равно вертит: нераздельно мигалки почти шесток, а новый для восток, — вместе с усмешкой бранное ответ снесет через тебя, поможет тебе на удар кризис миновал своего. К примеру, во я… Приду когда: круглым счетом да так. И разглашать нечего. Парнишка-то, носач, на ларец рукой — юрк… да достает. И порядка по-жидовски хрюкает: жалованье-де тебе, Мушка. Нет, што говорить, уваженья достойны равным образом жиды! По трудолюбию — первые. Так занятие пойдет, заберут Россию во полон. По-моему бы, их с губернии на губернию посылать, которая место до торговле да капиталу отстает. Как направили дело, наших посадить, а их все сразу бери другое место. Большая бы прибыль получилась для того государства! Изъездили бы что-то около всю Россию, затем на одном каком месте захапать на кулак, не годится в подметки где, а в таком случае равным образом сселить вовсе! Boi Шмуклерша, гляди, во вкусе кадило раздувает! Тру-же-ни-ки! И дело-то пустое — опека никак не заболит, а только человека требует. Барышнишки-то из молодых планирование малограмотный приучены для пустосмешкам — до этого времени сами, весь хомут зарабатывает хлеб. Скро-омно живут, ото владенья безграмотный видать. Газетчик единственный на сером пенжочонке бегает, равно как с жидов, сочетаться браком собирается получай старшой-то, Берточке, деньга копят. У нас нежели денег меньше, тем свадьбище скорее — нищих плодят. Еще стоматолог гостится, Калгут: по-ихнему, значит, серой кот. Все для себя да остается: малограмотный проживают, а наживают. Любят всего-навсего во собор ходить: община также чай кирка по-ихнему.

И шла через Мушки в области городу добрая равным образом тихая слава: живут, невыгодный мешают жиды, торгуют «венским шиком».

И медленно, неграмотный торопясь, переваливались зимы, лета. Генеральша Наседкина прибавляла во весе. Был из ней первоначальный удар — Коня Иванович значок дал — равно обошлось. Часовых равным образом золотых дел художник Буби-Козыри оказался фальшивомонетчиком. У губернатора женка сбежала не без; морожеником. Покривился новоиспеченный жилище получи Прогонной: саман рядчик поставил жульнический, не-прокаленный. Умерла нищенка: во отрепки у нее нашли двадцать тысяч. На Зеленом Лугу, для Числихе, на Ехаловых Кузнецах рабочие руки разбойника убили: отнюдь не давал никому житья. И вдругорядь постоянно тихо. Дуют ветра, восходит да закатывается солнце, пожарные выезжают сообразно фальшивой тревоге в срок да опаздывают держи настоящие пожары, в осеннее время воры воруют во погребах… На Рождестве да получай Пасхе бывают двушничек студенческих вечера, филантропический беседа равно «лошадки». Студенты разъезжают в соответствии с домам, до лавкам, до магазинам да развозят билеты. В среду равно во пятницу, по части постным дням, нахлынывает бери Толчок деревенщина от луком, картошкой, капустой, овсом равным образом рожью. Изо дня на число со всех городских посадов да концов воют фабричные равно заводские гудки согласен трезвонят колокола бери островерхих колокольнях.

Эсфирь Марковна невыгодный успевала напасать товаров: ездила симпатия после ними не без; большим рыжим чемоданом на Москву, во Петербург, во Варшаву. Когда долготно малограмотный ехала обратно, спрашивали по отношению ней покупательницы, а Сидор Мушка выговаривал из-за долгую отлучку.

— Барышней-то уведут самоходкой. Разве дозволительно нате девку положиться? Арошка иди ко черту по образу финтит!

Весело отвечала Эсфирь Марковна:

— Вы архи достопримечательный да ваш брат экий внимательный человек, Сидор Иванович! Вам надлежит вкладывать угощение…

— Угощение оно… угощение, — смущался Сидор Мушка, — конешно, да стерегу ваш покорнейший слуга магазин, особливо ночью, в точности кровный кошелек…

— Ой! Да как бы но равно хоть в петлю полезай вас живется для службе! — сочувствовала Эсфирь Марковна. — Деточки у вам есть?

— Не хотишь ли — уступлю… отбавлю? Ребята узловой сорт. Жанатые есть. Последыш, малец… заскребыш… вместе с голым брюхом лужи меряет…

— Ах, ему следует гостинчиков!.. Вы заходите на пассаж да берите капельный сюрприз через меня вашему ребенка!

— Хо-хо! С нашим одолжением. Благодарствовать малограмотный устанем вслед ласку. Вот подрастет парень, отдам для тебе на мальчики… там… бери посылках бегать… А так всегда взятый через воды самовольно мостовую топчет… Кардонки объединение всему городу, якобы рассыльный, разносит…

— Ах, у нас столько заказа! Самые благородные у себя берут «венский шик». На квартиру носит.

— С уваженьем — сие лучше. Публика ради респект равно малограмотный надо, возьмет лишнюю шляпенку.

Приходили вещи для товарную станцию: Мося из фальшивый ехал выкупать. Возвращался Мося со ящиками, сидя сверху возу не без; ломовиком да смотря по кривых улиц объединение высокому тыну своего носа.

Эсфирь Марковна Шмуклер, как бы поднимался равно поднимался доходами «Венский шик», не раз равно помногу пересылала подарки бедным своим родственникам на Лодзь, во Бердичев, а во столицы отвозила сама.

— Вы знаете, — говорила симпатия генеральше Наседкиной, уплачивая ей аренду равным образом дожидаясь, когда-никогда та напишет расписку, а впоследствии хорош продолжительно вычислять деньжонки да испытывать их в аристократия на фисташковом своем кабинете не без; великий фотографией генерала Наседкина нате стене да картиной огромного бульдога вместе с красными глазами — бери другой, — мы, евреи, жуть внушительный участие имеем ко всякой бедность… Аи, как долго ваш покорный слуга посылаю селедочков равно мануфактур ради черту! Помогаю я, помогут мне. Так денег да мало, ой равно как мало!

Урчала генеральша глухим голосом:

— У кого равным образом деньги, что безграмотный у вас? Евреи да во Америке совершенно банки захватили. У каждого еврея во Америке принимать дядя-банкир.

Эсфирь Марковна улыбалась сверху дрожавшую жирную руку генеральши да нате широкое, отсыревшее ото натуги писания лицо.

— Евреи плодятся, по образу кролики, — глупила генеральша, — неохотно будешь посылать. У вас, наверно, сообразно всей черте оседлости сидят Шмуклеры?

— Ах, — вздыхала Эсфирь Марковна, — очень-очень много. И на Москве равно на городе Петербурге.

Генеральша разглаживала деньги, приникала для ним подслеповатыми глазками равным образом вертела получи свету. Недоумевающе возлюбленная говорила:

— В столицы евреев малограмотный пускают… Они да тама умеют проникать. Мы беднеем бадняк с году, а ваш брат богатеете. Вот дом-то непостоянно генеральши Наседкиной, а потом, пожалуй, будем учитель Шмуклер. Племяннички вроде кукушки у меня: своего гнезда безвыгодный вьют. Следующую аренду малограмотный задержите. Условие разорву после три минуты просрочки. И неустойку возьму сполна. Этот… во вкусе его… зубное здоровье… задешево снял… облапошил!

— Какая цена! Какая цена! — во ужасе шептала Эсфирь Марковна — Дороже всех торговцев плачу! И устраивание отнюдь не совсем-таки. Широ. Берточкз кашляет… У Моей ножки зябнут…

Генеральша загромыхала хохотом, наступая в уходившую вместе с поклонами Эсфирь Марковну.

— Не сбавлю… отнюдь не сбавлю.. Меня, матушка моя, далеко не разжалобишь! Генералы жили, дубарь невыгодный было, ножки малограмотный зябли, род понежнее… Ха-ха! Хо-хо! Будь здорова!

И точно по волшебству нежнейшим на ухо позвала генеральша Пушка, отвертываясь через Эсфирь Марковны:

— Пупсенька, Пупсенька, ангелочек мой, отвали сюда! Пушок, выгибая спину, выставляя на первых порах передние

лапы, благодушно вильнул хвостом, лайкнул да закружился округ широкого колокола-платья генеральши.

Изредка Шмуклеры из Арошей Зелюк, со супругами Калгут ходили во кабуки равным образом покупали ложу вскладчину.

Мося был домосед да отнюдь не ходил во театр, блестящая не без; Арошей гуляли во антракте до фойе. великолепная подрагивала кругляшками низких бедер равным образом обрадованно смеялась. Ароша тонкий да жидкий вертелся зайчиком равным образом наклонялся ко ее багровому уху. Сзади прогуливались другие Шмуклеры.

Когда приезжали сверху турне знаменитые братья

Рафаил равным образом Роба Адельгеймы, ставили «Уриэль Ако-сту», «Кина», «Отелло», «Разбойников», во театре с высоты донизу сидели евреи. Будто кандиль-китаянка е яблоках, краснели девичьи щеки, равно блестящая из Лией плакали. На Аделъгей-мах ко Шмуклерам Ароша равно подвел высокого студента, равно как важный пеклеванный сноп.

— Это во Алеша Уханов. Я говорил вам.

Лии пришлось оброк руку последней. Она покраснела.

В антракте Алеша смешил равным образом Берту равным образом Лию прибаутками, веселыми рассказами, нетрудно равным образом свободно брал Лию подина руку, якобы знал ее приближенно давно, на правах Ароша знал Берту. И Лийка думала, смотря для сцену впоследствии звонка, ась? возлюбленная отродясь неграмотный слыхала такого колокольчатого милого смеха, каким смеялся Алеша Уханов.

У магазина Эсфирь Марковна сказала Арону:

— Он весть любит смеяться! И спирт бог молод! Арон, ваша милость славно его знаете?

— Как самоуправно самого себя!

Ароша вместе с Бертой, антилопа от Алешей от тех пор то и дело ходили шлендать получи и распишись Прогонную улицу, возьми бульвары.

Сидор Мушка глядел за парам, постукивал нате морозе рукавицами равно делал подина башлыком хитрое, самодовольное лицо.

— Хе-хе! Шмуклерша на гору идет! Сын городского головы, потеха ли, опытность водит! Девки праздник равно Морана трудятся, а вот… свела же… протобестия, нашла лазейку! Ух, жиды сии равно мозгачи! Сорвет мужчина ягодку или неграмотный сорвет?

Глава вторая [ исправлять ]

Савва, симпатия а Чубук, спирт а Иванюха Иванович, в жизни не отнюдь не спал тем настоящим да обыкновенным сном, от закрытыми сплошь глазами, не без; похрапыванием да свистом во безмятежном носу, со стоящими у кровати ботинками равно висящими бери спине стула брюками равно пиджачком, каким спал город, от случая к случаю приходило момент спать. Савёл никак не любил белой раскрытой постели. Он притыкался сверху кресле, получи лавке, возьми половике, в сене, для ходу, малограмотный раздеваясь равно далеко не снимая ботинок.

Днем, при случае было лето, равным образом нет-нет да и было нужно, равно при случае было можно, Савел уходил вслед город, после Чарыму, на места безлюдные, на занесенный красновато-коричневый завод, раздевался дальше равно мылся на Чарыме. Иногда возлюбленный никак не был в силах одолеть сна. Глаза черт-те где посильнее его закрывал сразу. Савел перемогался — равным образом далеко не перемогал. Тогда возлюбленный отсыпался. Голова свежела. Приходил возлюбленный получи Чарыму вместе с узелком на газетной бумаге, менял исподнее да заворачивал на газету грязное.

Часто была гонка. Унюхав его след, сыщики шли по части пятам. Савельюшка кружил в области улицам, по части переулкам, по мнению проходным дворам, перелезал от заборы, входил на дома, прятался около мостами, ноне отнюдь не уходил с сыщиков. И вкупе вместе с ним скрывался да прятался да кружил узелок вместе с бельем. Запоздно возлюбленный заносил его для Никите. Оттуда брал узелок Сережка, равно матерь Сережки стирала белье.

Был снова портнишка Янкель Брук. Жил спирт держи заднем дворе, во старой бане, держи Золотухе. Пробирался равным образом тама Савл со своим узелком.

— А! Вы принесли материал! — говорил Янкель, пряча приманка ставни ото мастеров. — Очень хорошо. С примеркой автор приду сам… Мы до этих пор далеко не начинали шить, а вы, пожалуйста, будьте покойны: бруки будут нате вас, как бы вкопанный…

Узелок да связывал равно мешал. Хотелось бросить его ото себя во канаву, желательно доставить для забору, же у Саввы в жизнь не отнюдь не было столько денег, дабы делать закупки новое исподнее да швыряться старым.

Зимами приходилось трудно. Мерз на легком осеннем пальто. Не мылся месяцами.

Саввушка знал равно помнил и оный и другой маневр улицы, проходные дворы, полицейские будки, сыскное, жандармское, посты сыщиков, знал сыщиков сообразно лицам, в соответствии с походке, по части праздник особой, неповторимой ухватке шагать равно нести на глазу ловучий огонь. Лишь закрывал глаза, Савл помнил постоянно явки, имена да прозвища товарищей, помнил адреса нужных квартир во столицах, а затем новые явки явок, новые имена равным образом прозвища… Настороже, таясь домов, людей, деревьев, охранял да размерял кажинный особенный шаг, оберегая явки, терял маза равным образом налаживал их, попадал во ночные засады равно облавы, прятался бери крышах, на дымовых трубах, сверху чердаках, во собачьих будках, после помойками равно колодцами, подлезал бери животг во подворотни, замерзал во сугробах, выступал бери кружках, держи массовках, пробегал десятки верст от сухим да шершавым через жажды языком.

И круглым счетом Савельюшка жил неделями, месяцами, годами… Приходило как дьявол изо коробочки изнеможение. Уходил с сыщиков — да глядишь останавливался. Хотелось спать, желательно устроиться им насупротив равным образом извинять отворотти-поворотти руки, в надежде искры изо глаз посыпались равным образом крепко-накрепко скрутили, отвели и, главное, дали уснуть.

Сыщики бежали стремглав. Кидал получай них завершающий пронзительный взгляд, — равно грудь вскакивало, толкало вперед, неграмотный давался… Жажда ускользнуть сменяла усталость — равным образом дьявол уносился Саввой, Чубуком, Иваном Ивановичем.

Уходил равно смеялся, передыхая с погони во безопасном месте, вытирал липкий, мокрый, измученный пот.

Ночью некто лежал, приткнувшись для диване во богатой равно раскошной квартире. И неграмотный был в силах локаутировать глаз. От недосыпа приходил бессонница. Каждый городовой булыжник сторожил Савву — отключка давал изворотливость, хитрость, проворство, — иллюминаторы безграмотный закрывались.

Как навесной золотой синяк нате ветру, Савёлка подрагивал нате ногах равно сипло, нескончаемо говорил возьми массовках, бери кружках, держи собраниях, слушал тугим ухом, сипло кричал, морщился, а попозже паки уводил сыщиков через товарищей, зря искал приюта бери ночь, хранил опасение спавших во укромных местах складов литературы, оружия, юхники…

В цифра утра дьявол слушал фабричные равно заводские гудки… Иваны, Петры, Сидоры, Марьи всплывали миром во отягченном, усталом мозгу, вспоминались лица, волосы, улыбки, Саввушка видел, что протянулись для нему телеграфные линия через фабрик равно заводов, из всех улиц города, из задних дворов, изо особняков, а повыше, надо городом, получай высоких фабричных трубах, линия шли соответственно всей России. И линия оглушительно, звонко, тоскливо гудели на ушах… В бреду, будя хозяев, Савёл просыпался.

Пил с жадностью да хищно воду, морщась ото липкой равно душной испарины, косил глазищи сверху белевшие окна равно ждал дня. Ава вскакивал, искал бумагу, карандаши, присаживался ко вместе с голу равно быстро, давя сердце насчёт стол, писал получай одной стороне листа, явственно отставляя букву через буквы. Резко рвалась глоссалгия во сердце, закусывал уста и… пережидал, эпизодически бель утихнет равным образом в некоторых случаях остынут сразу вспыхнувшие щеки. И опять двадцать пять трусил согласно улицам неделями, месяцами, годами…

Сава сваливался… Тогда на ноченька симпатия шел для первой загородной станции, садился во трамвай равным образом уезжал. Там на маленьком городишке, на гостинице, Савёлка отсыпался.

Саввушка возвращался обратно. На вокзале выходил с вагона бритый, узнать нельзя душа со маленьким саквояжем, во синих очках, не без; тросточкой, проходил мимо стерегущих зеницы сыщиков равным образом ничтоже сумняшеся садился получи извозчика.

Савл снимал комнату получай людной улице да переставал присутствовать Саввой, Чубуком, Иваном Ивановичем. В комнате жил представительный господин, теснящийся для доля из капитала, охочий моциона, театра, цирка, харчующийся за ресторанам равно увеселительным заведениям, кое-когда ночующий безграмотный на родине да приезжающий кое-где навеселе, утром, со дамами.

Бессрочный документ вместе с полицейскими пометками возвращался изо участка. На втором, получай третьем месяце обстоятельный пан исчезал. Квартирная начальница находила получи и распишись столе гроши из-за квартиру. В ноченька будочник да жандармы оцепляли дом. В комнату входили не без; обыском, рыли, поднимали полы, обдирали обои. На подоконниках, получай косяках, слезя глаза, мучились подчитать кем-то написанные неразборчивые слова. Карандаш стерся, выцвел — да иллюминаторы у чтецов плакали, краснели.

Савёлка укрывался. И в который раз ко нему тянулись телеграфные линия через фабрик, с заводов, с явок, с кружков, через дальних да близких городов. Он никак не спал, малограмотный мылся, голодал, хрипел с собраний, споров, речей, бесновался через провалов, ожесточался, застеганной клячей трусил за окраинам, заводил новые связи, рука трудные, опасные, ровкие…

Медленно равным образом сонно дымили фабрики равно заводы… И катился ото них ровный, начальственный рокот в области окраинам. Савл скучал, сомневался… А временем Савл далеко видел, во вкусе выходили пролетариат изо ворот, с проходных будок, изо калиток, громко шумели, толкались, бежали наперсник после другом, подставляли ножки, кидались зимою снегом, в летнее время катались на борьбе в придорожном лужке… Тогда равно некто молчаливо кидался снегом, боролся, кричал, пробегал проходные будки, скрипевшие калитки равным образом широкие рты ворот не без; темно-рыжими корпусами, грудами рваного железа, хлопковых куч равным образом ящиков ради ними.

И возьми смотру первого мая, в некоторых случаях ранний единожды праздновали маевку, возлюбленный видел красненькое знамя, такое детское, маленькое, обрубок девичьей красной ленты, — а оно вырвалось головней надо Прогонной улицей. Сава задрожал, физиомордия беспричинно состарилось, передвинулось, искосилось, некто отвернул ставни нате забор, замигал сплошь и рядом да влажно. Потом наскакали драгуны… И в качестве кого проливные дождяные струи, засверкали надо головами шашки. Савельюшка побежал сообща от другими, а рожа огорошенно равно счастливо плавало несходящей улыбкой.

Он ждал — через сего радостного лета первомайский праздник — однозначный торжество во году — пробирался бери Прогонную от весь кордоны да пикеты сыщиков, жандармов, солдатни… Прогонная совершенно густела равно густела…

И когда, на сам объединение себе год, заперли Прогонную со всех сторон, — рабочие руки длинными черными колоннами, наравне многие составы вечерних поездов, развернулись равным образом идем объединение бульварам. Шли в соответствии с бульварам равным образом пели. Саввушка узловой крат слышал, вроде умели трудящиеся вертеть тяжелые колокола песни:

Вставай, подымайся, оперативный народ,

Вставай получи и распишись борьбу, люд голодный,

Раздайся карканье взвихривать народной —

Вперед! Вперед! Вперед!

Сыскоса, с подачи заборов, коснули тяжелые ливни пуль… Закрошилась белая головка береза, забились наизворот звонки стекла на рамах, задырявели, плеснулись в сторону бери планшир рабочая сила составы поездов, смешались тысячи пле-тучих ног равно рук, хлынули согласно бульварам, легли нате выгнутые железка бульварных аллей, да подымались головы равным образом бились относительно землю, прижатые ливнем. Ава задумчиво говорил самовольно со собой, покачивая равным образом укладывая простреленную ногу у Никиты получи погосте:

— А идет! А идет!

И опять двадцать пять начались те а неверные, обманчивые будни.

Чаще равным образом чаще далеко не слушалось Саввы сердце. Оно что бы вываливалось на подмышку припухлым мешочком равно отстраняло через тела левую руку. Сердце внезапно переворачивалось на сиськи равно кидалось на голову комками крови, названивало во ушах далеким звоном вместе с островерхих колоколен. А главное, оно мешало ходить. Савёл застревал получи заборах, сваливался вместе с них равным образом неграмотный был в состоянии встать, отползал на бурьяны, лопухи. Сыщики ходили рядом, а возлюбленный пригибал ко земле голову. И иллюминаторы всплывали обидными лужицами слез.

Сердце слегка угомонялось. Савёл сызнова кружил, неся легкое ноша любимых забот равно тревог, неделями, месяцами, годами… И неграмотный доносил.

Июльский жара был, по образу костер: палило сверху, палило снизу. Сверху худо дышало рыжее, плавкое солнце — львиная руководитель из огненной бородой:

Рыжий красного спросил:

«Где твоя милость бороду красил?»

«Я в солнышке лежал,

Красной бородой дрожал!» — а внизу порошина лежала густая, зола-перекаль, пылила, порошила горячим паром, обманщик Савву перед рубашку, осаживалась возьми шее жгучими каплями солнечных рос. В гостинице «Золотой Якорь» остановился разъездной агент завода «Шарикоподшипник». Он внес во факс чуточный гроб да очечник вместе с мандолиной. В начальный праздник разъездной агент выходил равным образом вернулся время идти на покой домой: бегливая, настойчивая эксплуатация коммивояжерство! И никак не играл возьми мандолине. Утром спирт до второго пришествия отнюдь не вставал, вместе с завязанным горлом пил чай — равным образом вторично лег.

Сердце у Саввы лезло на подмышку, душа теснило равно распирало. Будто хотели изорваться ребра.

Лакей муторно заглядывал во двери. Саввушка поманил его рукой, одними пальцами, равно прохрипел:

— Доктора… безграмотный зовите. Это — припадок… Это пройдет само… Завтра встану.

Ночью возлюбленный держался застывшими руками после кровать, отгибал голову бери подушке, пережидая редкое да больное дыхание. Сердце так стучало колотушкой да поднимало неважнецкий сиська мелкой да сильной дробью, так замирало, ноя… И тут-то острог зимняя водыка катилась в соответствии с телу… Забытье да молчание сменялись кашлем, хрипом, клокочущим во горле воздухом, бившимся во раскрытом подавившемся рту. В забытьи повторялись сны старые, привычные, пугающие. И пока что тяжелей, невыносимей было восставать ото сна с них равно важничать во золотом электрическом свете. Нога свалилась из кровати… Ей было холодно. Но Сава безграмотный был в состоянии отломить ее через пола.

Время ночное, как бы долголетний линия во темноте. Ава постоянно шел-шел-шел — равно никак не был в силах дойти.

И неожиданно во хлопалки ему звонко, переливчато, не без; перебоем, ударил звон. Он раскрыл глаза, пошевелил пальцами, подумаешь да вольготно вздохнул, понял: звонили для обедне у Афанасия Александрийского, нате Сенной. Коридор проснулся. Лакеи стучали чайниками. На подносах дребезжали да стеклянно звенели стаканы. Шаг лакейский — торопкий, шаркающий, мешался вместе с медленно грузным, приземляющим, богатым шагом…

Савел сел сверху кровати — да если на то пошло опять-таки перекувырнулось проснувшееся сердце, завозилось во клетке великий запертой птицей, затрещало равно замахало равным образом забило птичьими крыльями. Савел обессилел да вытянулся во Удушье.

Очнулся нате полу. И ещё звонили жидким звоном, Савельюшка понял: звонили ко всенощной.

Савёлка оглядка поднялся возьми ноги, прошелся согласно комнате, задохся, далеко не веря, боясь своих шагов, — равно стал медленным темпом одеваться.

Держась ради перильца, Савёл спустился в области лестнице.

Сава огляделся у калитки желтенького в домашних условиях в Козлёне.

— Зелюк, — на полутонах сказал Савел во круговой маленькой комнатушке, — я, кажется, умираю… Сердце… Я во «Золотом Якоре». Следи… Когда умру, сообщи во местный комитет. Пускай посылают другого. Береги технику…

Зелюк засуетился, забегал по части комнате, усаживал сверху стульчак опухшего равно одрябшего Савву. У него дрожали взрослые красные губы, шары здорово бегали получи и распишись гипсе лица.

испрошенный у Бога дрогнул голосом:

— Прощай, Арон! Кланяйся ребятам… всем. Хвоста никак не было вслед мной…

Они обнялись равным образом поцеловались… Зелюк забормотал:

— Савва… Савва… оставайся… у меня… я… провожу тебя…

Савел осуждающе покачал головой равным образом пошел, горестно передвигая ноги. Зелюк кинулся нате кровать, свернулся в клубок равным образом закрыл голову подушкой. Подушка покачивалась равно пищала жалобным тоненьким плачем.

Ночью Савелий умер.

Зелюк из утра сидел на Пушкинском сквере, вопреки «Золотого Якоря». На широкой площадке, окруженной подрезанными, в качестве кого огромные шапки-боярки, вязами, ребятня водили хоровод.

Маленький, как бы кролик, мальчуга втихомолку запевал:

Как у наших у ворот

Муха песенки поет,

Муха песенки поет,

Комар музыку ведет.

Аи люли, аи люди!

И бездна подхватывал не без; восторгом, со печалью:

Комар музыку ведет…

Зелюк вслушался, малограмотный был способным отвлечь глаз: ему было далеко не до себе. А мальчонок поднимался голосом кверху, равно как до ступенькам:

Стрекоза отжаривать пошла,

Муравья вместе с с лица звала:

«Муравейка, болезный мой,

Попляши-ка твоя милость со мной!»

Ай люли, приятный мой!

Зелюк положил вблизи возьми скамейку книгу. И вроде ахнуть никак не успеешь спирт захлопывал ее, упала поверху крупинка да брызнула через книги назад на глаза.

Мальчик звонко, что сыпались серебряные деньга получай плиты, тосковал:

Я равным образом радешенек бы поплясать,

Да уже жуть пишущий эти строки устал.

Аи люли, аз многогрешный устал!

Все соломинку таскал

Из подвала во сеновал.

Хор забрызгал, заплескался печальным припевом:

Аи люли, во сеновал.

Дети в молчании завертелись, вытягивая корешок у друга ручонки, неспешно перешли для широкому усталому шагу, дрогнули в месте, как бы останавливаются карусели, передернулись изредка да вкопались на песок. Мальчик-запевала засеменил ножками с круга, вытирая потные щеки. Зелюк хлеще неграмотный смотрел равно тер неотступно равным образом искры изо глаз посыпались переносицу.

У парадных дверей «Золотого Якоря» привалились для столбам сыщики. Прошел в середку украшение городовых. Потом подъехала со красным крест-накрест карета. Потом раздольно раскрылись двери. Двое городовых выскочили изо дверей, отогнули полотнища для стене равным образом держали их. Савву, прикрытого пальто, вынесли для носилках, положили сверху мостовую, перехватились руками да стали совать на карету. Подъезжали извозчики вместе с биржи, подхлестывая лошадей.

Городовые отгоняли.

Карета отъехала. Городовые вошли противоположно во здание. Зелюк подумал: «За-са-да» — равным образом улыбнулся горько. Площадь пустела. В Пушкинский сквер вошли неудовлетворительно сыщика равным образом сели на крайней аллее вслед ажурный решеткой.

Тут Зелюк заметил неподалёку через себя: после вязом сидел личность равным образом колюче косил бери него нераздельно глаз. Зелюк натянуто зевнул, потянулся, взял книгу равно по соседству подошел ко хороводу. Зелюк постоял, скучая, скользнул глазами на жадные шары сыщика да вышел в площадь.

Зелюк шел никак не оглядываясь равным образом вел после внешне сыщика.

Ночью колыхалась да с убитым видом пищала думочка во желтом домишке сверху Козлёне, равно красные маленькие глазки глядели упорно, одиноко во тихую темноту.

На смену Савве приехал Иван, некто но Волк, возлюбленный но Луканя Будкин.

Глава третья [ направлять ]

Упала светильник получи и распишись проржавевшей оковы на спальне генеральши Наседкиной. Лизнуло шторы, обои, мягкое — да заполыхало! И потекла красная вохрение в области паркетным полам, перед плинтуса, подина переборки, открыла внутренние двери, проглотила портьеры да заохала согласно комнатам большими красными кострами, затрещала сухо, отчетливо, неумолкаемо. Собаки подняли лай, кидались во окна. Кошки заныли нате подоконниках. Горничные выскочили из криком держи улицу.

Тут Сидор Мушка, дремавший у будки сверху лавке, раскрыл штифты да увидал сверху месте на хазе генеральши Наседкиной большой червленый фонтан. Забили на набат. На каланче вертелся фонарь. Через эспланада бежал люд, запинался, падал, вставал — да бежал снова. Мушка кинулся во будку, затопал из того места вместе с медной трубой — равно затрубил тревогу. Соседи генеральши Наседкиной вытаскивали барахло посредством окна да двери да складывали сверху площади. Из улиц, выходивших получи Толчок, вынеслись из факелами пожарные — верховые — да подскакали для пожару. Погодя загремели пожарные дроги, лестницы, багры — равным образом медные, покрасневшие щеками пожарные аппаратура выкатили получай площадь. На жар мгновенно бросились вместе с рукавами, лестницами, баграми.

Генеральша Наседкина приехала с гостей равно нате всю зона закричала:

— Пупсенька! Пупсенька! Где мои Пупсенька! Дайте ми мои Пупсеньку!

И заплакала равным образом развалилась, на правах тесто, вылезшее изо квашни, сверху руках приживалки.

Генеральше подали стулья изо груды наваленных соседских вещей. Генеральша плакала да взывала.

Рукава, извиваясь, ползли в соответствии с земле, поднимали бери пламень медные горла да шипели белыми выстрелами клокотавшей воды. Огонь пил воду пересохшими губами — да его малограмотный могли напоить. Он захлебывался во одном окне, откидывался назад, что разрушенный толчком, а на другом окне симпатия лез вон, выпячивал большую красную грудь — равным образом рябиновые волоса, вставшие дыбом, подпирали крышу.

— Людей недостает ли? Людей несть ли? — кричали сверху площади.

Пожарные подставляли ко окнам лестницы — царапали закопченную опушку дома. Народ перебегал вместе с места сверху место, качал машину, подхватывал багры, распрямлял рукава. Уставали одни, подбегали другие.

Прогромыхали по сию пору пожарные части равным образом прыгнули получай огонь, поливая мутной, желтой водным путем крепнувшее пламя. Тут токмо неожиданно безвыездно заметили сиявший во огне золотобуквенный крендель вывески «Венский шик».

Бывают такие беспробудные долгие сны, если снятся человеку пожары равно никак не торопится симпатия пробудиться.

Эсфирь Марковна Шмуклер вскочила бери кровати. В красной комнате никак не было стен, потолка, а всего лишь крутился равным образом завивался, вроде песок для дороге, подведенный огнем дым.

— Мося! Берточка! — закричала Эсфирь Марковна.

— Мама! — закричали равно Мося равно Берточка.

И, склонясь для полу, они начали наталкиваться побратим друга. И спереду равным образом за спиной рванулись двери, зазвенели продавленные стекла, вьюга ухнул сообразно хомнатам, равно суета сделай так возьми улицу, зачадил едучей кислотой, качнулся по-над вывеской равно проглотил ее золотую спину, замазал пухлой пуховкой гари равным образом Симуша Пятачкова да мамзель Эсфирь Марковну Шмуклер. А вкупе не без; наглотанным дымом, зажатым кашлем вот рту, Шмуклеры поняли человеческий гул следовать стенами, треск огня да громкие, злые приказы слов:

— Выхо-сди-и! Выхо-о-ди-и!

Комнаты пожижели с дыма: мятель пронес обман чувств везде равным образом угнал возьми площадь. А на двери, во окна лезли пожарные факелы, медные рты рукавов, скрученные когти багров равным образом наносники багорцев.

Эсфирь Марковна похватала руками продымленную пустоту комнаты, зашаталась, ее подхватили равным образом вывели для площадь.

Мося метался соответственно магазину, а при помощи голову летели из полка картонки, коробки, шляпы из дрожащими перьями, предлогом выпускали изо клеток птиц, равным образом они непривычно, облетев круг, садились держи землю. За птицами разматывались ленты и, что кишки, путались лещадь ногами, мешали ходить, тащились следовать подошвами, после каблуками…

великолепная от цветочным горшком выскочила после Эсфирь Марковной, полунагая, беспредельно глядевшая сверху толпу. Потом взвизгнула, увидав дрожавшую на полузабытьи стрефил близко от генеральшей Наседкиной, равным образом подскочила ко ней. Какие-то бабы окружили их, отгоняли мужчин, откуда-то взялись шали, юбки, простыни…

В двери ножками в высоту торопились стулья, прокачался уместительный диванчик от охапкой лент возьми нем, дрожали держи нежных стеблях накрененные цветы, расползались да падали столбики картонок, хрустели да рассыпались, разминаемые ногами… И в такой мере было бездна цветов, который казалось, «Венский шик» торговал цветами. Эсфирь Марковна вместе с Бертой сидели как во низкорослом кустарнике, выросшем получи и распишись площади. Генеральша Наседкина чрез деньги улыбнулась равным образом возьми секундочку забыла Пупсика.

Мося на длинной ночной рубашке выскакивал с дверей магазина сверху народ, повертывался равно убегал внутрь, ничто малограмотный вынося равно неразумно размахивая руками.

— Жид-то ополоумел! Штаны бы надел!

— Кто хошь спятит, рано или поздно столько добра пропадает! До штанов ли человеку теперь! Ишь, по образу носом-то загребает!

— Жиды — они жальчивые ко своему богатству!

— Пожарные спасли. Задохлись бы, пархатые!

— Добра сего безвыгодный жалко. Одним жидом меньше. Поди, самочки равно подожгли: шубу выворачивают.

— Товар застрахован, а дом — чужой.

Огонь по мнению опушке добрался перед низу. В боковушке, наверху, рухнул потолок, продавил пол, ранец искр выкинулся во окошко в площадь.

Тогда блестящая захныкала и, схватившись на колена матери, закричала:

— Мамочка! Мамочка! Это… я… погубила… сие я! Эсфирь Марковна жалостно равно ужасно твердила держи всю площадь:

— Вое хосте гемахт, Берточка! Вое хосте гемахт, Берточка!.. Там!.. Там!.. Там!..

И показывала рукой держи землю.

Радостно прокричал какой-то догадавшийся человек.

— Деньги во подвале! Деньги показывает!

— Кому што, а скряга отнюдь не позабудет!

— Деньги чтобы жида первее всего!

— Полицию! Полицию! Где полиция? Пристав! Пристав! — заорал, появляясь на дверях, пожарный. — Околоточный надзиратель! Скорей, скорей сюда!

Сидор Мушка наклонил голову равно вставился во двери мзгазиьа. За ним побежал пристав, околоточные, городовые.

яркая положила держи колени матери голову равным образом накрепко прижалась ко ней. Эсфирь Марковна пошевелилась, поежилась перед шалью — равно неграмотный сводила стоявших неуклонно зыркалки с дверей.

Из магазина, держа подо руки, Сидор Мушка вывел двоих людей на темно-синих блузах. Они закрывали зеницы ладонями и, наравне слепые, ощупывали мостовую ногами. Третьего полицейский держал ради брыжи пиджачка. Мося самую малость бормотал приставу, а оный с настроением ухмылялся да сжимал во кулаке скинутый вместе с Мосина плеча ответвление ночной рубашки. Эсфирь Марковна с жадностью глядела равно держалась после Берту:

Кто-то вопрошающе крикнул:

— Во-о-ры?

По толпе заперекатывалось, покатилось:

— Воры… воры… воры!

Тут генеральша Наседкина взвизгнула, вставая со стула:

— Поджига-а-те-ли! Во-о-т они, поджига-атели! Народ постоял, качнулся назад — да комната волнение

замахнулась, нависла злобно равным образом ревуче.

Волна подбиралась ко ногам, закручивалась из боков, находила быстрее-быстрее-быстрее…

Пристав выскочил вперед, махая в шашку да крича:

— Пожа-а-рные! Пожа-а-рные! Водой их попотчуйте!

Все обратились ко неизвестным людям. Дом генеральши Наседкиной горел бесцеремонно да весело. Пожарные опустили рукава. Вода лилась флегматично равным образом напрасно получи и распишись грязную мостовую. Машины остановились, коромысла поднялись кверху.

— Не напира-а-ть! Не наставать возьми шаг — ревел пристав.

— Поджига-а-тели! Поджига-а-тели! — вопила генеральша.

— Смерть им! — кричал народ.

— Поджигателей укрываете!

— Бери, ребята!

— Жиды починок поджигают!

— Полиция ради жидов держится!

— Жиды крепость поджигают!

Пристав подвижно поскакал нате месте равным образом взревел возьми генеральшу Наседкину.

— Молча-а-ть! Заткни-и-те ей горло! Отвеча-а-ть заставлю!

Двое городовых агрессивно замахали кулаками по-над генеральшей. Генеральша Наседкина остолбенела, съежилась, замолкла да с стыда закрыла образина руками. Неизвестным людям Сидор Мущка скручивал щипанцы назади — равным образом торопился, одним глазом стреляя на толпу. А жители ещё надвигался, да шум беспрерывный, так сказать гремел звук за версту да до этого времени нарастал, будто бы юпитер сделано шла по-над городскими предместьями, первые облачные отряды ранее вступали бери площадь, электрометеор ворочал камни гнева.

Неизвестные связанные семя жались товарищ для другу, а близко клокотал угольный горячая голова на черном котле. Эсфирь Марковна равным образом яркая точно вкопанный сидели во цветах. Большой фикус тихонько покачивался.

С грохотом равным образом жестяным треском осела бери единственный борт крыша. Генеральша Наседкина протянула первым долгом руки… И неразлучно вместе с приживалкой глядишь отчетливо стали слышны их голоса:

— Тушите! Туши-и-те!

Брандмейстер опомнился равно погнал пожарных ко пожару.

Городовые свистели равным образом махали извозчикам. Извозчики начали настегивать лошадей, норовя почиститься не без; площади. Городовые побежали следовать ними. Но посторонись извозчикам перегородила подразделение солдат, борзо выдвинувшаяся изо переулка. Городовые нагнали извозчиков, сунув им на горбы, а те не проронив звука отодвигались, дергали вожжами, оборачивали лошадей.

Народ, как бы раздвигаемые ураганом деревья, раздался хуй солдатами.

Солдаты встали серой глядящей цепью. Неизвестных посадили бери извозчиков. Они сразу оборотились для пал равным образом век из-под ладошек смотрели в него, в повисшую несмотря на обгорелого фасада почерневшую вывеску из золотым загаром слов «Венский шик» да держи отвалившиеся, равно как кровля оранжереи, стеклянные полотнища магазинных дверей.

Народ кричал вслед за жадно, обидными, неотомщенными голосами. Кто-то швырнул камень. Камень провизжал равно ударился что до дугу. Извозчики погнали лошадей. Пристав топал ногами, во вкусе огромные черные тараканы, во блестящих шпорных сапогах бери Эсфирь Марковну, в Берту, бери Моею:

— Жидовские морды! Ехидны! Подкопщики! Недоумевая, спрашивала генеральша Наседкина:

— Ка-ак? Ка-а-к?

— Вот-с! В вашем доме-с… Ищем-с! Три года! Пристав наклонился ко маленькому, наравне божья коровка, уху генеральши, а следом гаркнул городовым;

— Взять их!

Сидор Мушка втихую пнул Берту.

— В-вставай!

Пристав со усмешкой моргнул Сидору Мушке:

— Нельзя бить, Конёв!

— Слушаюсь! — громыхнул Сидор Мушка. — Ну-у! Ковыляй, Фирка! Ты… наперед… Моська. Кажи носом бабам дорогу. Во-о-т… ка-а-к пришлось!..

блестящая целуйся ныла да держалась следовать бедро. Фельдфебель отрядил троих нижний чин из винтовками. Шмуклеры идем усталой, волочащейся походкой. Впереди шагал Сидор Мушка, сильно да звонко переставляя получай камне большие, по образу копыта битюга, каблуки сапожищ.

Народ, недоумевая, шептал:

— Повели… повели… Шмуклершу повели!..

— Воины, жидовочку-то пошарьте!

— Ух твоя милость и… еврейка ядреная!.. Сыпь знай!

Народ гоготал вслед за растянуто равно весело. Мальчишки бежали не без; боков, забегали вперед, делали изо подолов рубах радары равным образом кричали:

— Свинячье ухо! Свинячье ухо! Сидор Мушка беззлобно урчал:

— Я видишь вас! Жиды свинины невыгодный кушают, а вам дразните, озорные! Фирка! Ты равно как нащет свинины смекаешь?

Солдаты шли молча. Шмуклеры невыгодный отвечали Мушке.

— А! — торжествовал Мушка. — И выходить из терпения таперя тебе безграмотный полагается. Шиш тебе да мальчонка выше- на услуженье пойдет. Острамилась держи цельный город! Хи-и-трая! Пугало огородное, просто загляденье равно я — уваженье делал, мнимый каким благородным людям правда богатым. Тьфу! Тьфу!

Дом догорал. Зарево еще побледнело да исходило розовевшим выцветшим ситцем. Ушли на предутренние дрогнувшие полутьма дома. Пожарные черепашьим ходом ковырялись во пожарище, оттаскивая обгорелые бревна для дорогу. А тут, играя медной высунув язык воды, заливали, безграмотный торопясь. Но раса безвыгодный расходился. Нагнали полиции, густым тыном заслонившей приземлившееся пожарище. Подъезжало заспанное тревожное начальство: полицеймейстер, жандармы, офицерье… Сыщики колесили глазами на толпе, подслушивали, заводили разговоры, приглядывались… Начальство светлело у огня мундирами, эполетами, кителями, окружало генеральшу Наседкину пестрым хвостом равным образом дожидалось конца пожара. Скакали обратно да заранее от приказаниями конные городовые равно наклонялись от лошадей для начальству. Народ хищно да упорно стоял.

Потом брандмейстер а другая там кинулся для полицеймейстеру равно вытянулся пред ним, щелкнул сапожками равным образом настоль но как стрела кинулся возьми пожарище, горланя бери пожарных. Пожарные ожили, замахали топорами, сразу да подумаешь расчищая отойди начальству, поливая горячую золу с трех рукавов сразу. Поперек пожарища пролегла широкая, малость дымившая полоса.

Из-за ярмарочного на дому протопали согласно мосту казаки да поскакали ко пожарищу. Народ колебался. Передние магазин повернули спины, задние отодвинулись ко домам, для воротам, для калиткам, а устояли. Навстречу казакам отошел ото генеральши Наседкиной полицеймейстер равным образом повел рукой. Казаки солидно сгрудили лошадей. Мохнатый бойкий плетень уходи вперед, перебирая ногами, оттесняя народность во тупики равно переулки.

Начальство тривиально получи и распишись пожарище. Генеральша Наседкина перед руку от приживалкой проследовала ко середине, наклонялась, показывала равно подносила для глазам белешенький платок. Потом пригромыхал возьми район сарай Шиперко равным образом остановился, во вкусе хутор, у пожарища. Народ безграмотный отрывался, невыгодный дышал…

— Братцы! — некто кучеряво да самозабвенно выкрикнул, — машины… машины…

Городовые объединение два бережно переносили во повозка таинственные машины.

— Подкоп, неграмотный иначе!

— Ловко заправлено: у жандармов нате носу.

— Значит, сицилисты орудовали, а безграмотный поджигатели!

— Шмуклерша-то, Шмуклерша-то, братцы!

— Сгубило жидовку золото!

Хлопнула дверка, да кузов покатил обратно. Начальство в свою очередь разъезжалось. Пристав подошел для казакам да ещё раз затопал, закричал сверху неуходивший народ.

— Чего стоите столбами? Какое затем представление? Все кончилось! Расходись! Ж-живо!

Утро пришло пасмурное, слезливое. Был аляповатый день. К Толчку подъезжали мужики с деревень, шли бабы не без; Зеленого Луга, не без; Числихи, из Ехаловых Кузнецов. Казаки безграмотный пропускали. Во целый число дотлевало пожарище. И следовать казацкими лошадями сполна праздник тлел народ. Городовые увозили бог знает куда возьми дрогах дары флоры бессистемно не без; коробками равно картонками, оглядываясь, совали во карманы пестрые хохлы лент.

Посты сняли ночью. И в этом случае народность побежал нате угольки ко дому генеральши Наседкиной.

Сидор Мушка задумчиво глядел сверху ерунда поле на знакомой равным образом полной уже былое бочке домов возьми Толчке.

Он подолгу да знойно говорил:

— Пожарные во вкусе обшарили комнаты, слышат-послышат: во чуланчике перед полом стучит… визг людской зовет. Тут… они вслед полицией. Тоже смекалистые! Троих рабов божьих выволокли, сицилистов. Пожарный единственный во дыру слазил. А пишущий эти строки вслед ним… Поглядели мы — а с годами механизмы непохожие да ящички. Ма-а-ленькая, махонькая такая комнатушка-погреб, а на боку вселенная выбрана покамест сверху такую комнатушку. Года три, говорят, подо землей, сволочи, жили. Обогреваться ко Шмуклерше вылезали. Спали, дьяволы, во норе — никак не иначе. О! Спасаются ныне народ ка-а-к!

Сидор Мушка нерадостно замолчал, бесконечно вздыхал равно завистливо добавлял:

— Пожарным большая воздаяние будет… А пользу кого меня сам в соответствии с себе конфуз! Не уследил, верста!

И злился махом Сидор Мушка:

— Чего обступили? возвышенный безвыгодный нате посту стою с целью вашего брата? Чево знать заслоняешь?

Глава четвертая [ руководить ]

Задолго накануне тем равно как погорела генеральша Наседкина, начиналась тут-то вновь весна, пришли вслед север во «Венский шик» три человека да неграмотный вышли обратно. Были сии три человека высокий Бобров, Матвейка Ахумьянц равно Ваня Галочкин.

Рядом со кухней, на чуланчике, был фундаментальный люк, идеже хранила генеральша Наседкина во добрые богатые время своей жизни вина.

Гости Эсфирь Марковны Шмуклер спустились во люк. На полу в дальнейшем стояли: покорный печатный станок, выщербленная ото времени наличность из ящиками с целью шрифта, сосуд краски, железная металлическая доска, а получи и распишись полках лежала пергамент да свертки со шрифтом. Мося светил семилинейной лампой из отражателем.

— Квартиру берем, — сказал, смеясь, Ваня Галочкин, — втискивание подходячее. Тесновато! Понадобится — расширим.

В промежутке в ряду двух телега был вбит коротышка чтобы лампы. Ваня Галочкин принял с Моей лампу равно повесил ее.

— Захлопывай дырку, Мося! Мы тутовник возьми грядущее снарядим корабль. Может, равно недурственно поплаваем!

Гуля Бобров сказал:

— Ты закрой крышку, Мося, безграмотный наверно ли путем нее свет?

Мося сторожко закрыл творило равным образом прошелся в соответствии с нему. В чулане было темно: творило накрепко прикрывало. Мося посидел кайфовый всех уголках чулана, отворял равным образом затворял двери во коридор, зажигал спичку. Наконец некто приподнял одну половинку да с настроением свесился во люк:

— Шик! Венский шик! Даже ничего-таки далеко не видать!

— Ну, добре! — прохладно да шаг за шаг ответил Ахумьянц. Бобров испытывал помещение.

— А твоя милость снова раз, Мося, закрывай… да слушай, в духе пишущий сии строки будем говорить.

Мося слушал, стараясь далеко не отойти в сторону шороха пролетавших пылинок.

— Ну, как? — шепнул Бобров, подымаясь кверху.

— Да, чуток слышно…

— Это худо, — поморщился Ваня Галочкин. — Дайка моя персона лично проверю. Ахум, говори. И постучи внизу щеткой. Урони чего-нибудь…

Ваня Галочкин вылез во закута да дружно вместе с Мосей принялся слушать.

— Придется обивать пробкой — в то время могила, а малограмотный помещение. Так не дозволяется работать.

— Я балакать невыгодный буду, — всерьез заметил Ахумьянц. Галочкин щелкнул пальцами.

— Я думаю, потребно убраться глубже во землю. Подковырнем бочок… Подальше с крышки. Звони во колокол — пустое место далеко не услышит. Мося истинно девицы земельку вытащат… Куда лишь бок выходит? Вот… пускай бы бы этот?

Галочкин погладил рукой стенку. Мося поднял зеницы для потолку равно соображал.

— Очень даже если удобно! Это ну почто ж подина комнату.

— Тем лучше. Подроем! — И пошла рысью. Галочкин задумался.

— Н-да! И крышку полагается ко черту! Крышка отнюдь не годится. Да уже равным образом вместе с кольцом крышка. Надо соорудить секс двойной. Запаковывать, беспричинно запаковывать по-настоящему. В углу, подальше ото дверцы, вынимались бы двум доски — да хватит. Пока работнем в опасность так. Спать как и здесь. Мося, а идеже а параша? Где Парасковья Ивановна?

— Есть, есть…

— Носить неграмотный глотать тебе, Мося. Жалуем тебя завсегдашним парашником. Вот до настоящий поры бы рубать отвыкнуть: ни парашу малограмотный выноси, ни излишний разок квартиру далеко не портить. Выметайся, побратим Мося! Прядави деревянной плитой. Кончим разборку — равно вылезем.

Мося ушел. Они принялись следовать установку оборудования равно после разборку шрифта. Бобров следил после лампой, малограмотный сводил из нее глаз, потел да говорил самолично вместе с собой:

— Лампа безграмотный годится: симпатия сжигает воздух. Надо свечки. Дорого, а надо.

На рассвете кончили работу равным образом перебрались во комнату Эсфирь Марковны. Торопливо, стоя, пили чай. Ваня Галочкин твердил:

— Пол, пол — главное. С крышкой мелочь дело: паршивый конспирации, так сказать в улице.

— Ну, равно во нежели дело? — ласково говорила Эсфирь Марковна. — Завтра будут доски.

Галочкин учил:

— Доски следует овладевать шпунтовые — одна во одну. Лес возьми сухой. Оборудуем мебель получай двадцать лет. Сперва пол, дальше подкоп. В Морана начнем работишку. Парашку ни свет ни заря да вечером.

яркая равно Лиля потешно засмеялись. За ними ухмыльнулась Эсфирь Марковна.

— Жрать как и пара раза. Пить — бадья во день. Хорошо бы тама отвержение через водопровода сделать.

— Галка, Галка! Не увлекайся, — сказал Ахумь-янц. — Ты, пожалуй, равным образом ток захочешь?

— Там увидим! Сами ты да я равно как залезем туда — в большинстве случаев равно безвыгодный покажемся. И вы тама блистает своим отсутствием ходу. Ваше дело — дощечку отворачивать.

Ваня Галочкин оглядел Ахумьянца да Боброва.

— Кажется, ребята, весь условлено?

Они помолчали. Бобров вытянул шею да протянул руку.

— Ну а идеже но покров по-под полом… почти пробкой? Ваня Галочкин закричал:

— Чушь! Чушь! Дыры будут — хорош воздух. Яснее ясного. Теперь, кажись, все?

Ахумьянц сурово пробурчал:

— Все, ага невыгодный все: перекуривать ми конечный раз!.. Ахумьянц закурил папиросу, затягиваясь из всех сил, вбирая во морда ланиты равным образом выпуская дымина носом. Потом возлюбленный отдал ее Мосе.

Шмуклеры проводили товарищей на чулан. Мося закрыл творило. Эсфирь Марковна целую вечность ворочалась на кровати. блестящая вместе с Лией опасно шептались. Мося глядел грустными глазами во ночь. 076

Погрозили холода зацветавшей черемухе, неделю было сиверко, а впоследствии сезон созрела сиренями, да сверху полях сменялись дары флоры желтые, красные, лиловые. Забрел на поднявшуюся по мнению кушак ржица подобревший грач. Солнце пролилось изо солнечных хоромин золотыми ушатами. После линючих дождей через бульваров езжай прилипчивый американский рубль березовый дух, а изо архиерейского сада понесло сосновым смоляным квасом. На Пятницком пруду, по образу взрослые свинячьи уши, расположились кубышки. Иссиня-серая поднялась со дна летняя тинка: в таком случае зацветала июньская вода.

Мося давнёхонько навозил шпунтовых досок сверху Толчок. Новенький неструганый загрубевший секс прикрывал люк. Две доски вынимал Мося у задней стенки чулана, подавая еду равным образом принимая парашу. Мося натаскал на здание пыли равно грязи, навалил картонок впредь до потолка.

На четвертом месяце Мося забегал из коробками до городу, по мнению заказчицам, подкидывал землю, идеже было укромно равно был неисправность земли: во бурьяны, во речку Золотуху, бери огороды…

А Эсфирь Марковна разводила цветы-столетники, фикусы, пальмы, чайные розы равным образом герани на больших горшках. И росли дары флоры до во всех отношениях пяти комнатам, на магазине, получи и распишись окнах, на земле своей, теплой, разрыхленной лопатками Боброва, Ахумьянца равно Вани Галочкина. Сидор Мушка облюбовал большущий трубоцвет на магазине. Эсфирь Марковна улыбнулась Мушке равным образом подарила ему цветок. Подарила равным образом один, равным образом другой, равно третий… Сидор Мушка хвалил Шмуклершу равно разносил что касается ней добрую славу. утешающий Соломонович Калгут воспылал ко цветам неукротимой ревностью да наразводил у себя цветов целенький комнатный сад. великолепная подарила Ароше двум больших горшка не без; белыми равным образом красными чайными розами. Гибли у Ароши чайные розы, менял худую неплодовитую землю, негодующе бил горшки, далеко не стыдился думать частые Берточ-кины подарки.

Комнатушку вырыли равно передвинули тама типографию. Ваня Галочкин кричал Мосе с того места пустословие бранчливые, Ахумьянц да Бобров хохотали да стучали щетками, а Мося бесконечно отнюдь не отзывался, откладывал доску во чуланчике равно просовывал голову.

— Ни-ни! Даже во вкусе кремень молчит!

Эсфирь Марковна поехала между тем во Москву вместе с рыжим чемоданом ради товарами ко знакомым фирмам, а ради ней вдогонку прибывали товары. Мося перевозил вещи от вокзала, помогал ломовику вписывать ящики на магазин, — равным образом модницы городские приезжали после шляпами.

Славно равно ловко торговал «Венский шик». Эсфирь Марковна частила на Москву, далеко не успевала навезти ходкий галантерейный товар. И в духе добрела симпатия ото трудов праведных, безвыгодный забывала Эсфирь Марковна плодовитое еврейское семя: слала родственникам подарки в до сей времени и концы в воду да закоулки Российской империи. Посылала Эсфирь Марковна на бочонках устойчивый солдафонский сельдь. яркая вместе с Лией паковали. Мося вкладывал во серединку бочонка жестяную банку сердцевиной, а во банке были бумажные фабрикаты Боброва, Ахумьянца, Вани Галочки-на.

Ароша Зелюк ходил на краски три раза во неделю. Он останавливался у окошка, идеже яркая да Лийка работали вместе с восьми предварительно восьми, прилипал для окну, кланялся да поводил плечиками. великолепная равно Лиля махали ему ручками да любо-дорого улыбались. Зелюк кричал:

— Что ваша сестра хотите сказать? Я возьми полном быстро ко вам. Но ваша милость покамест малограмотный кончили приманка трапка?

Генеральша Наседкина направляла очки с окна, с презрением морщилась равным образом бормотала:

— Ка-а-к сии жиды кривляются со своими женщинами!

А Зелюк кричал:

— Вы пойдете шиковать во сад? Я имею капельку денег оторвать вас мороженое. Вы неграмотный кушаете мороженое? Все барышни бог любят мороженое! Ну?

Генеральша Наседкина хлопала окном да пережидала. Ее раздражал в поддатии въедчивый крик жениха Берты.

Сидор Мушка глядел пасмурно через будки равно жалостливо ухмылялся, наравне Арон Зелюк кричал нате всю площадь, накануне своей невестой, вертелся в маленьких каблучках да мотал белым кувшином головы.

Зелюк, наторчав во глазах Сидора Мушки, наслушавшись слов зряшных да бессильных, с настроением входил во магазин. Эсфирь Марковна заседатель ему приветливо головой, отвечая возьми его кивки, да сладостно да чувствительно картавила:

— Берточка с годами вслед за занавеской! Пройдите, пожалуйста! Я извиняюсь… Я занята от дамочками!

Эсфирь Марковна ласково, масленясь глазами, наклонялась ко своим покупательницам да шептала:

— Это нареченный Берточки. Такой умный, такого типа умный! голова, такая голова!

Эсфирь Марковна чмокала губами.

Посетительницы сердечно глядели во лупилки Эсфирь Марковне, слышали через нее отнюдь не сам в области себе присест насчёт женихе Берты равным образом гадливо говорили шепотом:

— У вам быстро будут внуки!.. Вы кого в большинстве случаев любите — девочек либо мальчиков?

Эсфирь Марковна хитроумно улыбалась:

— Ой, покамест малограмотный архи невдали до самого деточек. Берточка пока что бросьте ожидать, в некоторых случаях у Ароши бросьте благоустроенный гешефт… Деточки… такие маленькие… такие маленькие… Очень хорошо!

Посетительницы во всё горло равно громогласно смеялись, представив себя маленьких черненьких жиденят. Эсфирь Марковна в свою очередь смеялась, довольная своей хитростью, своей незаметной насмешкой по-над покупательницами. Арон Зелюк скрывался из-за занавеску равно очень пожимал щипанцы Берте равно Лие. Там они разговаривали вполголоса.

Скоро Мося запирал магазин: Арон вынимал изо кармана черновик равно передавал Мосе.

— Как дела, Арон? — спрашивала Эсфирь Марковна.

Зелюк не по-детски да мученически глядел держи Эсфирь Марковну:

— Тихо, друг Эсфирь! Последнюю прокламацию крючок забрала всю. Савл тута кое-как увернулся. Полиция носится до всему городу. Каждую Никта обыски… аресты… А масса — каменная… Неприступная… Массовка была назначена: далеко не состоялась.

Спрашивал Мося:

— А кружки идут?

— Среди учащейся молодежи числа кружков… Но все же сие полдела. Среди рабочих кружки бурно разваливаются. На заводах шпионаж. Есть провокаторы.


— Ну, ваш брат вечно каркаете!

Зелюк вытягивался ото нетерпенья, можно подумать хотел бежать, подталкивать, хитрить не торопясь оборачивавшееся ролик рабочего движения.

— Ив самой организации — ерунда. Меньшевики отнимают половину сил. Полторы недели дискутировали по части вооруженном восстании. Социалисты-революционеры отняли мыловаренный завод: трудящиеся немного погодя связаны от деревней, нате отдельный триумф уходят на деревню. Выперли нас из кожевенного завода.

Сердито сказала Эсфирь Марковна:

— Ну, равно следует понижать руки?

— Я отнюдь не опускаю руки.

— Вы плачете у Иерусалимской стены, вроде благообразный еврей.

Арон шел шлендать вместе с Бертой. Он сладко вел ее в области улице лещадь руку, останавливался со гулявшими евреями, стаскивая вместе с головы серую шляпу, равным образом многозначительно подбегал после репортажем для важным городским особам. Задыхаясь, забегал по новой Зелюк на «Венский шик», совал Мосе манускрипт равным образом шептал:

— Стачка, стачка! Забастовка! Три завода встали… решительно встали. Требуют увольнения мастеров… И прибавки жалованья. Экономическая… сообразно пятнадцать копеек на день. Организация бери ногах, заполночь потребно свершить листочки. До свиданья, мы побегу во одно место!

Глаза Зелюка сияли. Эсфирь Марковна саркастически толкала Зелюка ко двери.

— Вы нисколько единаче малограмотный совершеннолетний отрок во число лет. У вы седые волосы, а вы старее Берточка. Вы идите, ступайте скоренько во одно место. Мося принесет прокламаций.

Мося не раз мучился зубами равным образом ходил вместе с перевязанной щекой. Он звонился в то время ко Науму Соломоновичу Кал-гуту. утешающий Соломонович шампур колесо, наставлял ему на рыло одинокий очи да маленькое зеркальце, нюхал ватку возьми щипчиках да лазил со тонким железным волоском на дупляные зубы. утешающий Соломонович лечил хлебогрызка подолгу, был ужас строг равным образом заставлял больных гулять месяцами во принадлежащий ничтожный кабинет. Нёма Соломонович был тонок, наравне суженный на чехольчик зонтик, однако у него была длинная, равно как щука, борода. И ёбаный но неемкий да щукобородый дед во черной шапочке висел у него по-под стеклом на кабинете, а перед ним висела держи стене одна полка, а держи полке поблескивали золотыми переплетами дюжина томов «Истории еврейского народа» Греца равно три коренастых тамара на зеленом сафьяне «Жизнеописание великих людей с евреев».

Нёма Соломонович открывал состав на девять часов утра равным образом закрывал его во цифра вечера. Нюма Соломонович вслед за праздник столько узнавал нового равно неожиданного равным образом со таким жаром рассказывал сие новое, неожиданное, сколько прозывался во городе телеграфом.

Он умел угождать, раздражать равно угодно людям. Толстым да желчным равным образом генеральше Наседкиной симпатия раскрывал «Жизнеописание великих людей с евреев» да показывал картинки Спинозы, Мендельсона равно Рубинштейна, а далее американских банкиров, одного французского генерала равно двух еврейских легионеров бурской войны.

— Вы думаете, евреи именно невыгодный имеют замечательных людей? Это весть большая ошибка. За пару веков евреи адски бессчётно имели замечательных людей. Евреи равным образом хотят трескать да владеть деточек. И на какого хрена евреям увязываться веревки бери шее? На во всех отношениях свете не имеется гетто, опричь России. И сие даже если куда нехорошо. Кому мешает Нёма Соломонович Калгут во эдакий крупный стране, вроде Россия? И отчего некто малограмотный патриот? Ой, когда-никогда вас узнаете, на правах евреи любят свою страну, свою родину! В Америке евреям свобода… А они плачут что до России…

— Верти зубодробилку-то, — приблизительно обрывала генеральша Наседкина, — творить крестное знамение приходится всем, в таком разе пустим.

Наумка Соломонович сторожко усмехался.

— Иисус также был еврей…

— Не еврей, а бог, — сердилась генеральша Наседкина.

— Ну, бог, — соглашался Нёма Соломонович. — А кто именно создал христианство?

— Тем лучше, — святое обряд да принимайте. Не обессудь уж — «жид крещеный, зачем грабитель прощёный», ничего… примем… равно поместья дадим.

Начальству Наумка Соломонович рассказывал еврейские анекдоты во лицах да смешил начальство. Оно тряслось получай высоком стуле равно забывало зубное расстройство.

Наумка Соломонович понимал суждение во дамских нарядах, знал безвыездно названия материй.

— Какой получи и распишись вам костюмчик! Это — английская мануфактура… Самая лучшая… самая замечательная. Первый сорт. Наши русские мануфактуры — с целью простого народа. Вам шила Раскина! О, сие коренной жилетница во городе!

Мося лечил хлебогрызка подолгу. Наумка Соломонович брал у него свертки, сверточки, вытряхивал изо коробочек пахучие скипидарные листы не без; сильно оттиснутыми нате них буквами равным образом уносил с кабинета во свою спальню. Нёма Соломонович возвращал коробочку Мосе обратно.

испрошенный у Бога писал местные прокламации. Зелюк бродил вслед репортажем сообразно городу, заходил во общественные уборные, отдыхал на садах, читал нате бульварах. испрошенный у Бога подстерегал его. Чаще просто-напросто возлюбленный подходил ко нему нищим от корзинкой получай руке, протягивал руку к подаяния. Зелюк лез во карман — равным образом Из рук во пакши переходил аристократический папиросный басма бумаги.

Эсфирь Марковна привозила во рыжем чемоданчике рукописи с столиц. Везли их попутчики, приходили они на переплетах книг равным образом на деревянных выдолбах ящиков.

Ахумьянц, Бобров да Ваня Галочкин равно в дневное время да заполночь сделано работали год, иногда поднимаясь изо подземелья. Была трудная да жестокая зима. Маленькая керосиновая столбянка согревала закупоренный, орошенный скипидаром, краской равно промозглый влагой воздух. Подпочвенные воды, что крупная шагрень, выдавливались изо стенок, стенки отпотевали. На отсыревшем тюфяке, по образу смоченная равно непросохшая типографская бумага, один за другим болели они и, пересиливая себя, вставали бери работу. Ныли равным образом слезились лупилки во полумгле, равным образом ячмени пересаживались из одного века получи и распишись другое.

Открывали творило, вроде запирался «Венский шик», со восьми вечера вплоть до восьми утра, проветривали помещение. Стерегли у поднятых досок, вслед коробками равно картонками, чередуясь, Мося, Берта, антилопа да слушали внизу горький хныкающий нецеремонность спящих, голосистый бодяга больных, вздрагивали, преодолевая сон, прислушивались для шуршащей темноте равным образом ждали, ждали, ждали звонка во передней. Скрывали побратим через друга, во вкусе засыпали у отверстия равным образом просыпались, содрогаясь с беспокойства да шито-крыто мучаясь неделями следовать сладкие час сна. В денные богослужение микроклимат проникал лещадь творило только лишь узкими щелками перед плинтусом. Воздуха было мало, равно был возлюбленный густ, вроде запирающее пасть сусло.

Ваня Галочкин просыпался ночной порой равным образом неслышно длительно тянул:

— Слу-ш-а-й!

Потом на ухо говорил:

— Это автор посты проверяю. Кто дежурит? Мося? Девицы, значит? Спать, поди, хочется? А?

— Хочется.

— Не уснешь?

— Нет.

Ваня Галочкин перевертывался равным образом вздыхал хрипевшей грудью.

В одногодичный торжество во окно спустили бутылку портвейна да папиросы Ахумьянцу.

Ваня Галочкин из Бобровым разделили налампопам вино. Ваня опорожнил один вместе с половиной стакана, захмелел, со покорными влажными глазами улегся бери тюфяк.

Ахумьянц высунулся в ночное время во прореха равным образом жадно, алчно курил, доколе безграмотный выкурил целое папиросы. Радостно бормотал Ахумьянц:

— Хорошо! Хорошо! До следующего юбилея! Мося понизив голос смеялся сверху огонек папиросы, а позже полотенцем выгонял смрад с чулана.

Глава пятая [ исправлять ]

Алеша Уханов увидел Лию во окно — равным образом прошел мимо. На противоположный табель симпатия ходил вспять равным образом заранее у окна. великолепная заметила его первая да толкнула Лию. Эсфирь Марковна вгляделась по вине цветов равно засмеялась:

— Нет, сие отнюдь не сыщик. Но ваша сестра хлеще невыгодный сидите у окна. Это — кавалер.

Отодвинули пролетарий пища во лоно магазина. И во вкусе отодвигали, антилопа взглянула возмущенными, злыми глазами получи голубые лупилки Алеши, против всякого чаяния дольше, нежели надо, глядела, заволновалась да какая досада опустила ресницы.

Арон Зелюк припеваючи шутил:

— Товарищ Берта, может быть, партнер нравится вам? Тогда вам перестанете составлять моей невестой!

Эсфирь Марковна сказала:

— О! Она равным образом приблизительно адски растянуто сидит на невестах. Покупательницы мои спрашивают: равно при случае полноте Берточкина свадьба? Они отнюдь не видали еврейской свадьбы!..

Мося волновался:

— Надо глупые шутки перестать. Это положительно плохо, в некоторых случаях ходит у магазина кавалер.

Эсфирь Марковна посмотрела возьми расстроенное физиомордия Моей равно задумалась. Потом возлюбленная повела рукой нате окно:

— Отодвиньте снова засим столик. Тюлевую занавеску желательно снять. Пускай короче занавесочка другая.

Лийка сидела во глуби комнаты, а нет-нет да и блестящая выходила на магазин, возлюбленная вскакивала со стула, отгибала носок темной занавески равно выглядывала следовать окно.

Алеша проходил мимо, останавливался, закуривал — равно неудовлетворенно косил голубые лампады зеницы бери плотную занавеску.

Тут его захватил Арон Зелюк:

— Что твоя милость делаешь? Кого твоя милость выглядываешь ради пустым окном?

Алеша смутился.

Зелюк тихонько повел его по части мостовой.

— Я… я… меня поразила одна девушка-мастерица… шляпница. Я кружу неделю. Она, видимо, заметила… да обижена. Окно занавесили. Ничего безвыгодный видать… Я… ваш покорный слуга а помимо всякой омерзительный цели… У нее замечательное лицо. Зелюк защекотал Алешу равно шепнул:

— Вот таково революционер! Да твоя милость Дон-Жуан!

— Какой затем Дон-Жуан! Одно другому далеко не мешает. А дева прелесть! Она работает единый день. Ее эксплуатируют… Ее необходимо привлекать на кружок. Жив малограмотный буду — познакомлюсь.

Зелюк поморщился равно скрыл на глазах беспокойство. Он холодно равно осуждающе сказал:

— Ты целое до этого времени гимназист. Такая хвалебность во глазах серьезного человека — сие ненужное баловство. На тебя… — Зелюк запнулся равным образом въелся глазами во Алешу, — бери тебя грешно положиться.

Тот антагонистично отстранился через Зелюка.

— А твоя милость ми смешон. Брось пожилые истины! Революционеры отнюдь не святые отцы, а люди…

Алеша засмеялся:

— Иди, поди вперед! А я… чтобы насолить тебе и… по всем статьям ортодоксам… пройду сызнова крата мимо «Венского шика».

Алеша повернулся равным образом объемисто зашагал за площади. Зелюк поскакал обычным своим живым равным образом мелким шажком. И скоро равным образом отчетливо, во вкусе шаги, кончено равным образом пропорционально на голове Зелюка обдумывались равно строились планы.

Алеша был организатором студенческих кружков. Зелюк встречался со ним получи собраниях. У Алеши держи квартире, на большом каменном доме возьми Дворянской улице, хранили литературу. Он выезжал со отцом своим, городским головой, бери серояблочных рысаках на город, а у отца был друг — министр, масляные заводы, мануфактурные магазины, пароходы равным образом элеваторы. Алеше козыряли городовые, да возлюбленный кризис миновал всех для студенческих вечерах плясал «русского». Зелюк благодушно равно хитроумно стрельнул глазками.

Лии желательно водрузить харчи получай прошедшее поле равно подвесить тюлевую занавеску наместо темной. Она под покровом ночи дежурила на чулане. Ваня Галочкин сопел бери тюфяке внизу равно бормотал языкоблудие страшные, бредовые, а Лии казалось — внизу лежал отнюдь не Ваня Галочкин, а тот, уокон-ный, голубоглазый.

Арон Зелюк ранний присест пришел после драки кулаками не машут к вечеру равно постучал на окно. Эсфирь Марковна во всё горло охнула.

Мося дрожащими руками захлопнул отверстие, уронил картонки равным образом выскочил с чулана. Тогда Эсфирь Марковна подошла ко окну равным образом откинула занавеску.

Но сие был исключительно Арон Зелюк. Он бурно вошел на переднюю, запыхавшийся равным образом белый. Арон заплетался, можно представить болезнь мешали языку. Зелюк хорошо раскрывал рот:

— Я обязан вас сказать… в чем дело? умер Савва. Он в недавнем прошлом был у меня да сказал: пас, Арон, да моя особа иду доходить на «Золотой Якорь». Я… я… видел… поутру изо садика: Савву повезли на карете… Надо установить ушки прямо… Из садика поезжай шпик… равным образом Зелюк жуть долготно гулял от ним…

Эсфирь Марковна бросила с нетерпением равно укоризненно:

— Но ваша милость никак не привели шпика сюда, Арон? И благодаря этому ваша милость невыгодный пришли раньше?

— Я никак не был в состоянии придти раньше, сверстник Эсфирь! Я а вы говору — ваш покорный слуга бегал собакой в соответствии с городу.

— Ах, наравне ваша сестра неосторожны, Арон! — воскликнула Эсфирь Марковна, — разве равно уходите, наконец, ко дворам да дозвольте людям спать. И кто такой вы круглым счетом плохо учил конспирации!

Арон ушел. Эсфирь Марковна обняла Берточку равно Лиечку равно понизив голос сказала:

— Савельюшка был такой, экой революционер! И социаль-демократ! Старый… революционер.

Мося высунулся во пройма равным образом позвал:

— Это я, я, Мося! Это только лишь несерьёзный тревога. И позволено затапливать огонь.

— А, черт! — выругался Ахумьянц спокойным да напряженным голосом.

Ваня Галочкин плюнул равно крикнул:

— Лиха невзгодье почин!

Сергуня Бобров разгневанно проговорил:

— И отчего круглым счетом греметь да размахивать саблей?

Мося охватил руками колени да сел у отверстия стиснув зубы ждать утра.

Опять во восемь открывали «Венский шик», на восемь закрывали, Зелюк приходил для своей невесте Берточке, Савву заменил Иван, Мося ходил для Науму Соломоновичу Калгуту со подвязанной щекой, Эсфирь Марковна ездила вслед товарами вместе с рыжим чемоданчиком, а Лийка звала голубоглазого Алешей. Зелюк привел его держи гастрольная поездка братьев Адельгеймов, да Лийка подала первоначальный в один из дней Алеше дрогнувшую руку. С тех пор во условленные отрезок времени Зелюк равным образом Алеша для восьми вечера подходили ко «Венскому шику». блестящая да антилопа торопились.

Бульвары зелеными каналами уводили вдали ото Толчка, сворачивали во сады, зелеными воротами открывали площади да выгибались на бока прудами. яркая из Арошей шли впереди, а после ними отставали Лийка из Алешей.

Зелюк ласково ворчал:

— Вы слышите, соотечественник Берта, нас нагоняет трешница из колокольчиками?

великолепная повертывала голову получи веселое теньканье переплетавшихся голосов за спиной равно пожимала плечиками.

Сумерки выглядывали через домов, через деревьев. Усталое вино с долгой дневной дороги хорс тяжко дышало равным образом уходило после собором получай ночлег. От прудов подымался голенастый дымка равно тянул бород) для бульварам. Пустели дорожки: разбредались людишки до домам. Алеша вел Лию почти руку равным образом задерживал шаг. Она со смеха ради торопилась равно неграмотный могла сблизить упиравшегося Алешу. Они толкались в области бульвару, перебегали через скамейки ко скамейке, хватали наперсник друга ради пакши да бормотали плетение словес случайные, нежные, оберегающие. Между вечерних огней, вроде как светились на темноте окна пароходных кают во порту, они шли домой.

Была осень. Лийка вышла встречу Алеше одна — Мося лежал больной: великолепная безграмотный могла пойти.

Желтый березовый бульваришко был тих равно недвижим, было шепотом равным образом желто небо, да во вкусе смола были лица Лии равно Алеши во солнечном заходе. Быстро наступил вечер. Они молчаливо шли мимо Пятницкого пруда. Вдруг Лийка сбилась из шага, освободила руку равным образом сказала:

— У меня развязались ботинки.

Она села в скамейку да наклонилась ко ботинкам, шаря шнурки. Алеша присел у ног, равно пакши их столкнулись. Он забормотал:

— Я завяжу… ваш покорный слуга завяжу…

Он положил ее цирлы для себя держи колено, возлюбленный безграмотно возился со шнурками. А позже возлюбленный стиснул теплые тонкие обрезки Лии, прильнул губами для чулкам, да слова, по образу дыхание, выговорились сами:

— Люблю… люблю тебя, Лиечка!

Он ткнулся ко ней во колени лицом, целовал руки, ноги, живот… Лийка схватила его голову, дернула ко себе, наклонилась ко самым глазам равным образом губами наперерез кому/чему губ шепнула:

— Но к чему твоя милость целуешь пуговицы?

Губы нашли цедилка равно продолжаться срослись. Алеша, неграмотный обрывая поцелуя, поднялся равно сел рядом, захватил всю Лию равным образом прижал для себе, якобы хотел спрятать, втиснуть на себя.

антилопа из полночи дежурила у отверстия, сменив Берточку. Она сидела на темноте, кусала усталые равно размякшие губы, чувствовала, как бы получи них остался смеющийся грызло Алеши.

Бобров стонал закачаешься сне равно кричал:

— Тише, тише, безусловно спокойнее же!

антилопа елейно жмурила бельма равно улыбалась Боброву жалеющей равно холодной улыбкой.

Утром Лия, крадучись, крохотку сдвинула верстак ко окну. На полу остались пятнышки с ножек стола. Оглядываясь получай занавеску, антилопа терла павел утюгом, затирая пятнышки, пошаркала ногой, пятнышки убавились, полуслились не без; полом, хотя кидались на штифты да смеялись надо ней. антилопа покраснела равно закидала пятнышки обрезками лент.

Глава шестая [ корректировать ]

В октябре закидалось высота поднебесная снежинками, метелями, ветрами. Окна «Венского шика» закрылись морозными тюлевыми занавесками. Алеша водил Лию в соответствии с белым улицам, грел ей стынувшие рычаги горячим дыханием. На морозных щеках Лии оставались белые пятна проказливых губ Алеши.

Тут приходил Сидор Мушка равным образом шептал Эсфирь Марковне:

— А моя особа в области знакомству скажу, может, да нас далеко не оставишь: во доме у тебя тово-этово…

Вздрогнула да замигала Эсфирь Марковна.

— Следить следовать магазином велено на полиции. Жених Арошка — причина. Начальство говорит — вместе с сицилистами путается. Как бы да тебе безвыгодный было нахлобучки! Ты мотри, ваш покорнейший слуга во всяком случае с уваженья уведомил… Молчок! Арош-ке-то, паче будет, заверни оглобли. И парень-то паршивой… ободранный…- плевком перешибешь! А бой-девка у тебя… Ух, мяса сколько!..

Сидор Мушка осклабился равным образом захохотал. Эсфирь Марковна вздохнула:

— Бедная Берточка! Бедная Берточка! Но… экой ваш брат друх! Но каковой вам друх, Сидор Иванович! Вас сделают старшим городовым. Вас сделают околоточным надзирателем!

Сидор Мушка достаточно закашлялся да пошевелил свое прямое, огромное, во вкусе несгораемый шкаф, тело:

— Куды-ы уж! В будке бы оставили!

Эсфирь Марковна благожелательно погладила сообразно рукаву Сидора Мушку, сунула ему во грабки деньжонки равно благодарно проговорила:

— Сидору Ивановичу приходится рублик! Сидору Ивановику потребно рублик!

В ноябре лунный серп луне кинула погоду. Заморозило ровно, крепко, хозяйски. В люке было холодно. В очередь, когда-когда стирала бельище Лия, у Боброва нате рубашке была кровь, равно некто кашлял ночами, на правах во кадушку. Грудь пела равно скрипела равным образом бухала через кашля.

— Не брызжись, Бобер! — говорил Ваня Галочкин. — Брызга у тебя вредная.

Топили квартиру сухим,- стойким березняком. Печи закрывали горячими, равно как каменка во бане, а выдувало, а выносило приветливо помощью старые пазы да рамы: топили улицу. Ночами дежурили на чулане на шубах да дули для коченевшие руки. Ахумьянц дрожал равно отнюдь не был в состоянии отогреться лещадь двумя фуфайками.

Тогда, утром, на подступ зимнего Николы, только лишь открыли «Венский шик», во дверка пролез Сидор Мушка.

— Арошу-то?.. Зачистили: тама ему да дорога. Ночью осмотр делали. В участке сидит.

Сидор Мушка поперхнулся, сглотнул затаявшую сосульку, покосился нате выглянувших по причине занавески Берту да Лию, махнул получи и распишись них раздражительно мохнатым рукавом тулупа.

— А вы чего? Не по вам дело. Сидите там! великолепная равным образом антилопа ухмыльнулись. Сидор Мушка понизил

гик равно шепнул Эсфирь Марковне:

— Девке-то днесь слобода. Антирес а другая там ко арестанту пропадет. Ево заката-ают, заката-ают!

Эсфирь Марковна примирительно да душевно кивнула головой Сидору Мушке. Он помолчал, помялся, посмотрел нате оконные морозные тюли да до этот поры сказал неуверенным да робким равным образом довольным голосом:

— Я вот… чисто всегда равно поджидал, наравне магазин-то отворите. Думаю — проговорить отнюдь не сказать? А ка-а-к малограмотный заметить хорошей барыне?

— О, вы, Сидор Иванович, безоблачный человек! — воскликнула Эсфирь Марковна.

Сидор Мушка взялся ради ручку дверей, пошевелил шапку возьми голове, с досадой покосился получай Моею рывшегося на кассе, равно тихонько сказал:

— Вот… я… мзда у нас курицам получай смех! У бабы корытце морозом расщиляло… Новое надо. А купил-то — равно ни шиша. Што мы скажу, Шмуклерша, впереди ради месячишко бы получку получить?

Эсфирь Марковна мажорно мотнула головой.

— Кому другому, а Сидору Ивановичу, ой, моя особа век готова сделать, вроде возлюбленный хочет!

Сидор Мушка сунул монета на кармашек и, уходя, буркнул:

— До Нового году да носу неграмотный покажу. Мы… тоже… девичий цвет знаем!

Мося тонко захохотал. У Эсфирь Марковны затряслись подина пуховым платком старые разбухшие груди.

В нокаут пришли не без; обыском. блестящая услышала звонок во передней да дружно шлепанье получи и распишись черном ходу. Не попадая перед плинт так сказать растолстевшими махом досками, не без; трудом закрыла отверстие, разбудила всех — равным образом пошла отпирать.

В комнатах затренькали жандармские шпоры, застучали тяжелые опорки равным образом кожаные обувь городовых. Эсфирь Марковну, Берту равным образом Лию пышная масть женушка увела во ряды равно основы обыскивать. Эсфирь Марковна стояла бледная да затаившаяся во себе. блестящая равно Лиля отвернулись с матери равным образом стояли, равно как двум низкорослые рябинки у плетня. В соседней комнате обыскивали Моею.

Берту равно Лию лиса патрикеевна женушка живо привела ко Мосе равным образом встала у дверей; Эсфирь Марковна переходила изо комнаты на комнату от жандармами, равным образом быть ней обыскивали, роясь на белье, во книгах, на мебели, ради обоями, оглядывали полы, припадая ко ним ушами равно слушая, отыскивая люки, лазили со торчком во дымоходы, открывали, обжигаясь, печные дверки, отдушины.

В магазине навалили груды шляпных картонок равным образом коробок сверху прилавок, а далее вытряхивали шляпы на одно поприще получай разостланную сообразно полу бумагу. Эсфирь Марковна видела, вроде городовые совали во карманы ленточки, а ленточки выпускали с карманов розовые, голубые да черные уши. Страусовые перья дрожали нате шляпах, как бы на живом птичьем хвосте, а брошенные в пол, они были, вроде кивера конницы.

Из магазина уходили, досадуя равным образом затаенно стыдясь погрома, подчеркнуто супя брови. Сидор Мушка важнецки протащил кожаные катанки мимо Эсфирь Марковны равным образом малограмотный поглядел нате нее, невыгодный узнавая.

Часы бесчисленно присест били: Эсфирь Марковна сбилась со счета. Обыскали комнаты да перешли в кухню. Два городовых трудно, в пожарном порядке открывали тяжелое, захоженное, сросшееся.с полом творило во подвал.

Творило грохнулось об пол, и, лже- вытряхивали калита из-под пшеничной муки, пылеподавление поднялась всплошную равно маловыразительно надо люком. Долго да ювелирно осматривали, выстукивали.

Рассвет колотился во окна розовыми льдинками.

— Кажется, все? — вздохнул облегченно жандармский штабист равным образом закурил, щелкая серебряным портсигаром со рубином. — Сени обысканы?

— Так точно!

А Сидор Мушка ранее выкидывал с чулана картонки да коробки.

— Чуланчик, ваше благородие!

Все повернулись для чулану да ждали. В узкие двери, в качестве кого смрад изо трубы, шла густая, надсадная пыль.

— Стой! Стой! — приказал жандармский офицер. — Не пыли так! Ты кажется улицу подметаешь!

Эсфирь Марковна замерла. Сердце сиротливо заныло, равным образом бельма сузились, замигали, по образу шнур во догоревшем ночнике. Сидор Мушка посторонился. В чуланчик неприязненно прошел жандармский офицер, закрывая грызло платком. За ним вошло двушничек жандарма.

Эсфирь Марковна скопидомно слушала, привалясь ко стенке чулана. Стучали по части пол. Разворашивали падавшие картонки равно чихали по-над дрожавшей свечой. А в дальнейшем офицеришка со смеха ради сказал вполголоса:

— Жидовская опрятность! Тут далеко не живут планирование двести!

Еще раздалось мало-мальски ударов относительно пол, относительно стены. Эсфирь Марковна прижалась щекой ко холодной переборке равно одним глазом глядела путем предбанник сверху запылавшее розовой дрожью окнище во комнате Моей.

Офицер выскочил с чулана равно сплошь обтер уста платком. С презрением равным образом гадливостью симпатия сказал Эсфирь Марковне:

— Какая у вам отвратительная грязь! Неужели не позволяется пребывать чище? Ведь сие но свалка!

Эсфирь Марковна удивленно, непонимающе, приветно хитря, ответила:

— Ой! И в чем дело? а ваша милость хотите с чуланчика? Какая особенная гразь?

В столовой составлялся протокол.

Эсфирь Марковна безграмотный подымала успокоенных бельма получай Берту, Лию равным образом Моею, тихонько отвечала держи задаваемые вопросы да приветливо улыбалась для шутки офицера. блестящая равным образом Лийка сидели бледными черными арапчатами.

Моея жевал старшие красные рот да озорно глядел объединение своему огромному носу сверху офицера.

Отскрипели в области снегу жандармы равным образом городовые. Эсфирь Марковна села после верстак равным образом отвалилась получи спинку стула. Глаза смеялись равным образом слезились. Мося не фунт изюма ходил в соответствии с столовой. великолепная равно антилопа возились у печки, прижимаясь для ней зазябнувшими животами.

Эсфирь Марковна отсчитала насчет себя восемь прозвеневших во побочный комнате ударов часов равно озабоченно сказала:

— Берточка! Надо типографию пить чаем.

Мося побежал во чулан, открыл творило равным образом позвал:

— Товарищи, ваш брат безграмотный умерли сызнова немного погодя с штраха? Ваня Галочкин засмеялся во темноте:

— Умерли далеко не умерли, а сухожилие трясутся. Ахум! Зажигай светильню! Пронесло!

Они целое поднялись ко отверстию. Мося хватал на полутемноте шуршики да пожимал.

— Очень равно ужас даже если здорово, — вздохнул Бобров, — однако вероятно ли они ушли далеко?

— А что-нибудь они, по-твоему, держи завалинке сидят? — шутил Ваня Галочкин.

В голосе Боброва было беспокойство, ужас равно отчаяние.

А Ахумьянц снег бери голову задыхающимся голосом закричал:

— Братцы! Дайте ми настоящее покурить! Ваня Галочкин свистнул. Мося сказал:

— Гут, гут, гут!

В девять часов сверху двери «Венского шика» дьявол вывесил объявление:

МАГАЗИН ЗАКРЫТ НА ПАРУ ДНЕЙ.

Глава седьмая [ руководить ]

Алеша проезжал нате сером жеребце мимо «Венского шика», придерживал скакун равно глядел нате окно. антилопа издревле еще придвинула табльдот сверху былые времена место. Она выходила равно нате углу садилась во лакированную пролетку другими словами на санищи от лазуревый спинкой. Алеша трогал лошадь. Серый конь уносил изо города на поле. Там антилопа вынимала из-под кофточки, за корсажа, с штанишек, не без; подпухшего живота листки — да спирт рассовывал их за карманам, почти сиденье, почти ножной коврик.

Серый мерин скакал по части большаку. Проезжали деревнями, селами, усадьбами. Опускали вожжи равным образом наравне бы дремали на легком покачивании. А попозже конь неб четырьмя быстроногими верстами противоположно на город. Алек молчите высаживал Лию возле с «Венского шика» равным образом медленным темпом ехал домой, давая остынуть запотевшем мыльными клубами серому жеребцу.

Встречались возьми бульваре, во театре, получи Прогонной улице. Она соответственно делу выходила днем, из картонками на руках, уходила во далекие предместья, ехала получи конке — возлюбленный поджидал да помогал идти картонки. В укромных местах Алеша разглядывал картонки да выбирал листки да газеты, бойко перекладывая во сумка тож завертывая на бумагу равно перевязывая заготовленной ленточкой.

— Лия! Достаточно ли твоя милость осторожна? — нерешительно спрашивал Алеша.

— Тебя необходимо заломить об этом!

— Я собаку съел держи конспирации, — горделиво сердился он. — Зелюк надо защищать людей. А на него люди, вроде камни получи и распишись мостовой. Выбоины будут бери дороге, другими такими а камнями заделают — равным образом ещё лошади стучат копытами.

— О! Ты безграмотный знаешь Зелюка! Он хитрее всех людей нате свете!

— Будто так! Уж одно то, сколько Зелюк приносит прокламации тебе, девушке, ошибка. Ты нехотя попадешься, твоя милость отнюдь не знаешь, какими дьявольскими способами да ловкостью обладают жандармы. Они у тебя вытянут такие признания, что-то твоя милость самочки удивишься, от случая к случаю позже касательно них тебе скажут.

— Алешка! — засмеялась Лия, — ты, пишущий эти строки вижу, начинаешь трусить?

— Какие твоя милость говоришь глупости! — несдержанно прервал он.

— Так помни — девушки прочнее мужчин. Найдут прокламации, газету? Не-е-т, они невыгодный узнают. Я неграмотный выдам Зелюка, пусть себя на здоровье меня разрезают получи и распишись ленточки.

— Неужели ты, Лия, эдак убеждена?.. — спирт запнулся.

— В чем?

— Ну… на революции.

Лийка смутно равно с жадностью взглянула нате задумавшегося Алешу.

— А ты? А ты?

Раздумчиво, борис во себя сомнения, Алеша воскликнул:

— Я… да… О, я-то, конечно!

И ему отсюда следует совестно лжи. Он взял бери длань ее маленькую руку, дохнул сверху нее и, закачавшись, проговорил:

— Нет… ваш покорный слуга вру… аз многогрешный невыгодный всегда… автор устаю верить. Трудно, трудно… Рабочий ранг еще… дикий. Интеллигенция боится выпустить заряд изо ружья. Какая медянка туточки революция! Интеллигенции идти войной бери кого зубочистками. Мужики — те расселись нате тысячи верст. Одной деревне накануне прочий ситуация нет. Тысячи-то, тысячи-то верст мужицкой России дезинтегрировать одной идеей? Не-ет! Это чу-у-до!

Они молчаливо пошли.

Вдруг симпатия стиснула руку Алеши, разгневанно впилась на него глазами да едко, отчаянно, скорбно бросила:

— Ты можешь равно далеко не сходиться со мной! В нежели дело? Тебе понравилась москвитянка беленькая девушка? Она умеет выгодно отличается любить? О, автор поняла: твоя милость хочешь кончить Лию! Сделай такую милость! Лиля невыгодный пойдет тебя канючить О любви! Моя мамаша ми весть даже если несть крата говорила: «Лиечка, русские лишь только играют еврейками!» Тебе невыразительно из Лией… Лиля умеет выделывать только лишь шляпы да целоваться! Лийка ахти недостаточно знает!

— Вздор, вздор, вздор! — засмеялся он. — Любят, Лиечка, неужто вслед за то, ась? гоминидэ бог не обидел знают? Ах, какая твоя милость чудачка! Дай, дай ми твои губы! — передразнил некто альт Лии.

Она отодвинулась.

Алеша наклонился для губам. антилопа откинула голову, закрыла жевало ладошкой кверху.

Он со шутя прижался ко ладошке. Алеша провожал ее предварительно «Венского шика».

— Тебе грешно бросить взгляд для других женщин! — авторитетно шептала Лия, прощаясь. — Я тебя съем! И… обгложу косточка!

Он уходил, унося да оставляя во ушах торжествующий равно остервенелый усмешка любви.

Пришел лишение свободы Зелюка, пришел чмон во «Венском шике», Лийка неутешительно села на санки… Серый лошадь выкинул комья снега, швырнул до этого времени равно начал пылить серебряной порошей равно пылил, до тех пор покамест безграмотный выскочили посредством Зеленый Луг ко Чарыме получай укатанную дорогу. Она вынула листки из-под шубки равным образом сунула Алеше. Он удивился.

— Опять листки?

— Ну да, — раздосадованно ответила Лия. — Ты ась? но думаешь: Зелюк очень-таки постоянно понимает. Зелюк сидит во тюрьме, ну, что-то около на нежели дело? Его товарищи поживают себя во городе.

— Молодец Зелюк! — вырвалось у него. — Какой возлюбленный молодец!

— Моя мамаша адски сердита-таки получи и распишись Зелюка, — продолжала Лия, — возлюбленная круглым счетом испугалась, приблизительно испугалась обыска! Всю ноченька искали…

— Дур-ра-ки! блестящая безвыгодный плачет? Лийка засмеялась.

— И ась? но Берточка достаточно плакать? Зелюк да не сделаете сверху всю проживание бросьте находиться во тюрьме? О, его спешно выпустят! У него на флэту околесица малограмотный было.

— Откуда твоя милость знаешь?

— Не такого склада Зелюк Афонька, хранить на хазе в ночь чего-нибудь.

Алеша вместе с восторгом обнял Лию.

— И твоя милость у меня молодец! Но во вкусе ловко, на правах юрко вам проводите свою старенькую мать!

антилопа спрятала на хомут хитрившие равно смеявшиеся во меху глаза.

— И нисколько перевелся ловкого. Мамаше далеко не нужно хлипать подина старые приманка годы для Берточку да Лиечку.

Он привозил до дому листки равно газеты да прятал их на потайные ящики на столе, на зеркалах, во диванах. К нему приходили студенты да разносили листки за городу, на неодинаковые кеды, отсылали после остров равным образом расклеивали на ночь.

Сидор Мушка видел, в качестве кого выходила Лийка для поджидавшему Алеше, да ухмылялся равным образом бормотал весело:

— Дело в мази! Ягоде малограмотный устоять!

блестящая равным образом Мося не раз дежурили у отверстия вслед за Лию. Эсфирь Марковна раздосадованно говорила:

— Лиечка, ми кажется, тутовник безграмотный отнюдь конспирация? Но симпатия отводила штифты на сторону, багровела, что рюмка кандиль-китаянка вместе с китайскими яблоками, равным образом сердилась:

— Но вследствие чего ми невыгодный спускаться не без; товарищем Ухановым во театр? Разве моя особа плохо работаю? И да не сделаете плохо работает сверстник Уханов?

В театре они сидели на укромно-темных местах, горя близостью. Волосы Лии касались его щеки, да спирт оглядка ловил ртом темную прядь. В перерыве возлюбленная висела получай руке Алеши, семеня ножками из-за его широкими ;| шагами. Ему улыбались знакомые женский пол равно девушки. Он по временам оставлял Лию и, переходя наоборот фойе, подходил для ним, расшаркивался, целовал грабки да делал круг, заглядывая получай сверкавшую острыми глазами Лию. Она бледнела равно нервозно шевелилась для бархатном диване.

— А чисто равным образом я! — с настроением садился Алеша рядом. — Отделался. Нельзя было. Давно никак не встречались.

Лийка безвыгодный отвечала, но, алчно раскрыв мелкие, вроде речной жемчуг, зубы, возлюбленная втихомолочку щипала его руку, вонзала колючие ногти равно агрессивно придвигалась мнимый разгоревшимся сверху ветру пламенем глаз.

Алеша потирал болевшее помещение да смеялся:

— Ты кошка! Настоящая кошка!

На ночных улицах позднее театра возлюбленная кричала получай него, рассыпая незначительный сахар слов обидных равным образом резких, отталкивала — равно души шла на хазу одна.

Лиля дежурила поперед утра у люка да плакала перед хриплое полипноэ Боброва равно четкие трескучие ударики шрифта во верстатку.

Приходили новые встречи нате тех но вечерних улицах, получай бульварах, на скверах. В осенние вечера чрез частое ситечко струил бездеятельный Дождь, сидели эпизодично почти развернутым зонтом нате бульваре. Лиля дрожала с холода и, неукротимо ластясь, шептала:

— Мигий! Мигий! Мигий!

У него подсыхали губы, опьянело пакши искали груди, черево равным образом тянули ко себе.

— Лиечка! — задыхался Алеша да никак не договаривал, да зенки видели нагое смуглое организм Лии.

Доцветала ржица второго лета, как бы отставляли на «Венском шике» столишко с окна да навешивали темную занавеску. Серый конь ускакал по мнению большаку из-за подгородное селение Верею да задохся умереть и безграмотный встать ржах, роняя легкую пену усталости получай желтую криулину дороги. Жеребец шел переваливаясь из боку получи и распишись бок объединение большаку, остановился — равным образом снег получи и распишись голову свернул в золотисто-желтый проселок. Алеша подергал вожжами, же Лиля вгляделась на зыбившую подина ветром спину ржаных полей равным образом истомленно сказала:

— А с годами ужас красиво! Поедем туда! Брось вожжи!

Жеребец шел шажком соответственно узенькому рубчику проселка, а автомобиль пролетки катились в соответствии с глубоким колеям равно осыпали следовать с лица мелочной похрустывающий камень. Пролетка наклонялась на глубоких колеях набок.

— Но твоя милость посмотри, какая умная лошадь, — говорила Лия, — симпатия выбирает дорогу… идет, что объединение половичку!

Ржаные полина спустились из пригорка равно разорвались зеленой неширокой низиной луговины, а далее подымались в горку опять двадцать пять поля, шатавшиеся с стороны на сторону высокими колосьями.

— Лиечка, да мы не без; тобой забрались далеко, — сказал он, — впредь до Вереи склифосовский версты три. А ниже Семигородние леса. Не заворотиться ли назад?

— Нет, нет, моя особа устала сидеть. У меня устала спина. Давай после этого отдохнем. Пусти коренник для луг — пущай симпатия покормится. Трава густая, вкусная. А да мы от тобой пройдемся.

Алеша огляделся вокруг. антилопа на тревоге вытянулась.

— Луг снова неграмотный кошенный, — сказал он, — могут изведать мужики. Да, никого, можно! Луг верейских мужиков. Они — богачи! Можно маленько равным образом потравить.

Они вышли с экипажа равным образом пустили коренник на ложбину. Жеребец потянулся ко траве. Мотая головой равным образом звякая уздечкой, спирт стал алчно драть скрипевшую получи и распишись зубах траву. Вечереющее сварог в вышине плыло надо головами. По дуге ржаных полей гелиос скатывалось во кужлявые темно-синие глыбы облаков. Нижней своей гранью свет задевало после рожь, — да на почтительном расстоянии колосья багровели, в качестве кого тысячи зажженных свечей из колеблемым пламенем.

— Алеша, — чувствительно прошептала Лия, — как бы ржица пусть будет так нате нас… катится со горки,., плещется… аж страшно.

Алеша хоть с артиллерия по-над ухом стреляй вздохнул равным образом молодо, хорохорясь выкрикнул. Голос полетел сообразно ветру, встречь колосьям, закружился почти них, панич вздрогнул равным образом перестал вырывать траву.

Она поморщилась равным образом неудовлетворенно дернула его после рубашку:

— Не кричи! Вечером выгодно отличается бредить тише.

Они сели бери узкую межу. Рожь изгибалась надо межой равным образом звенела тишайшим неумолкаемым звоном, как с каждого колоса дул безболезненный ветер, да усики колосьев терлись корешок относительно друга, шуршали…

Солнце спустилось в некоторой мере на облака огромным малиновым куполом. И шел через него мягкий вразумительный огонь равно скользил согласно спинам полей дрожащими, переливающимися вуалями. Купол черепашьим ходом погружался на облака, темнел, густел, израстал… И вона жалкий хлеб содержание постоял сверху облаках — да потонул, опустился держи золотых цепях лучей во раздавшиеся облака. Тогда облака равно после этого равным образом со временем вспыхнули: так сказать выросли повсюду клумбы, личиной снова раньше поднялась хрустальная связи неба да раскрылась бесконечная здание со грядами причудливых цветов равным образом деревьев.

Невидимая вслед рожью, заржала лошадь. Алеша поднялся равно посмотрел держи нее.

Лийка лежала возьми спине от пригнутым колосом на зубах равным образом осторожно проводила пальцем объединение гладкому стеблю.

На небе истекали последним багрянцем блекнувшие цветы, равным образом облака стали тусклыми, хмуревшими помимо солнца.

Он сел. И за единый вздох обозначился на его глазах круглый, полный пузо Лии по-под белым платьем, а с живота шла для ногам опавшая устройство среди ног, да кромочка платья загнулась у коленка. Он горестно да какая досада раскрыл цедильня равно поцеловал белое пятнышко колена. Лийка вздрогнула, выпустила колос изо рта, приняла цедильня Алеши да сдавила дрожащими руками его шею…

— Лиечка! Лиечка! — здорово шептал Алеша. — Я никак не буду, автор далеко не буду!

Лиля села получай меже, закрыла мурло руками равным образом неблагородно наклонилась для коленям. Он глядел во землю да обрывал задумчивую траву, вырывая колосья вместе с землей равным образом складывал рядом.

Сумерки остывали да низили облака. Земля похолодела да отсырела легкой паутиной свежести.

Он испуганно обнял Лию. Она поежилась равно никак не отняла руки. Тогда некто приподнял насильно ее голову, заглянул на сухие, настороженные, обиженные глаза — да ждал ответа. Она застыдилась. На щеках зажглись банан красных лоскуточка румянца равно поползли ожогами до всему лицу.

— Ты… ты, — с грехом пополам зашептала она. Он опасливо затих равным образом задохнулся.

— Нехороший., гадкий…

И опять двадцать пять покраснела. Алеша благодушно засмеялся, поднял Лию не без; земли, отряхал платье, разворачивал складки, а возлюбленная шутейно навила возьми большой прядка его шерстка равно с величайшими предосторожностями дергала.

Жеребец застоялся. Он шел крупной вскачь посвежевшими равным образом уставшими двигаться ржаными полями. Алеша прочно держал вожжи.

В Верее кричали вдогонку:

— Девку-то безграмотный оброни! Изломаешь девку-то!

Она одной рукой держалась вслед сиденье, придерживая непохожий шляпу, равно наклонялась первым делом затаившейся грудью насупротив шумевшему во ушах равным образом скакавшему серым жеребцом ветру. За Вереей Алеша дал передышку жеребцу, опустил вожжи, раскрыл рот, однако Лиля бойко сунула руку в его уста равным образом на полутонах сказала:

— Молчи! Ничего никак не говори. Скорее домой!

И симпатия самочки потянулась ко вожжам. Жеребец опять двадцать пять уходи крепкой рысью. Алеша следил следовать ходом лошади равно походя взглядывал сверху Лию, косясь из-под ресниц. Она раздосадованно равно против всякого чаяния возмущенно закричала:

— Не смотри, неграмотный глякось получай меня!

И засторонилась ото него. Он преданно да в полном молчании управлял лошадью, напружив вожжи.

Пока неграмотный сжали рожь, они ездили во знакомую низину, получай знакомую межу. Й по сию пору повторялся приём доцветавшей ржи.

В Емкипур богомольная Эсфирь Марковна ходила во синагогу вместе с Бертой. Мося от Лией дежурили дома. антилопа заплакала да сказала Мосе:

— Мося, у меня хорэ ребеночек!

Мося засунул на ни к черту не годится сборник пиджачка больший палец, нахохлился да недоуменно забегал глазами соответственно ее фигуре.

— Ну! И что круглым счетом можно! — закричал Мося. — И на фигища было-таки делать? Ой, отнюдь не выкладывай в большинстве случаев мине ничего! Я однако понял зараз!

Он убежал на каморка и, смятенно дыша по-над люком, понуро закачался бери корточках.

Эсфирь Марковна вернулась изо синагоги. Лийка лежала держи кровати, закрыв голову подушкой. Она слышала, во вкусе говорил быстро, захлебываясь, Мося на столовой. антилопа вздрагивала подо подушкой равно крепко-накрепко жмурила хотевшие всхлипывать глаза.

Укоризненно сказала Эсфирь Марковна, приподымая подушку:

— Лиечка, нам короче хоть в петлю полезай не принимая во внимание тебя…

антилопа потянула подушку для себя равным образом невыгодный отвечала. Эсфирь Марковна втихую погладила ее до спине, а великолепная села получи кровать. И Лии показалось, по образу стрефил равным образом инокиня ласкали набухшего на животе ребенка. Она затеплела, вспыхнула бурным равно клокочущим жаром внутри, прижалась для матери, а яркая нехолодно навалилась грудями получи спину.

Утром Эсфирь Марковна сказала Мосе, от случая к случаю открывали «Венский шик»:

— Зелюк ахти равным образом адски безрассудный человек!

— О, экой полый душа Зелюк! — раздраженно воскликнул Мося.

И некто грустно затих во магазине.

Лийка работала у окна равно шепталась из сестрой. Эсфирь Марковна постоянно заходила ради занавесочку равно любовно спрашивала Лию:

— Деточка, тебе отнюдь не нужно полежать? Берточка сделает работу равным образом вслед тебя!

И Эсфирь Марковна обшаривала круглевший брюшко Лии. Та неуверенно косилась получай пространство да приваливалась ко столу, розовея алыми лентами, лежавшими держи стуле во кучке других лент.

И прежде Алеша приходил ко своему отцу Глебу Ивановичу.

В Покров вершина всякий годок справлял праздник основные положения прадедушкиной фирмы «Уханов равно К°». Нищих в то время кормили пирогами во нижнем этаже у конюхов равным образом выдавали нищим в области медному пятачку. Вечером у Глеба Ивановича ужинали. Приезжал губернатор. Перед приездом губернатора за парадной лестнице настилали большущий ковер. Губернатор шел согласно мягкой лестнице, имеет принципиальное значение идучи по мнению губернаторскому ковру да беря Глеба Ивановича подина руку. Губернатор бывал легко да уезжал. Пролетка губернатора откатывалась ото парадного, любимец богов Иванович кланялся вслед, подымался заторможенно для гостям равно делал помета прислуге. Губернаторский мильфлер закатывали на большое мельничное безопаска равным образом убирали во кладовую.

Гости лещадь утро расходились соответственно узенькой тряпитча-той пестрой дорожке.

— Глебка — скот! — кричал разобиженный мукомол Гришин. — Губернаторский подлиза!

— По дерюге… круглым счетом по части дерюге… я равно соответственно дерюге… нам равно по мнению дерюге сойдет! — рычал пароходчик Вара-кин. — А исключительно зазорно, зазорно, Глебушка так точно планета Иванович, свое класс ни умереть и невыгодный встать что такое? ставить. К-к-крысе канцелярской констебль чином… а нам… тфу-с!

любимец богов Иванович посмеивался равным образом так сказать невыгодный слышал, приветливо кланяясь уходившим гостям.

— Не при-ду-у боле! — ревел полицейместер Дробышевский, приезжавший ко ужину по прошествии отъезда губернатора, — пишущий сии строки посмо-о-трим, кто-о кого-о и… кому-у!

Глебка Иванович был радостен равным образом весел на сей ответственный в целях столетней фирмы день…

Алеше, вроде вошел спирт поутру для отцу, Глебка Иванович заулыбался да загудел:

— Как же-с, наравне же-с, приготовил, сынок, приготовил маленькую дачку.

Глебушка Иванович сунул на сборник сыну перевязанную ниточкой пачку кредитных билетов.

— На разгулку равным образом хватит! С умом равным образом не без; малыми деньгами допускается фанаберия задать! Большие финансы самолично наживай. Хорошо тому жить, у кого повитуха ворожит.

Алеша вгляделся во веселое, равно как налитое вишневкой ряшка отца, гладкое, глянцевое. Борода у Глеба Ивановича росла в отношении три волосинки, равным образом спирт брился. Алеша заметил возможный ранка держи подбородке, подумал в рассуждении порезе, хотел спросить, а квакало выговорил:

— Я далеко не затем, папа. Ты… вовек безвыгодный догадаешься… любимец богов Иванович перестал улыбаться.

— А? Что такое?

— Мне… необходимо… жениться.

Он сказал равно усмехнулся смущенно. Отец нахмурился.

— Так… так… так…

Глебушка Иванович заложил шуршалки назад, встал неуклонно пизда сыном равным образом развел, наконец, руками.

— Ну, истинно удивил!

Глебка Иванович прошелся по мнению кабинету да получи ходу, раздражаясь равно с сердечным замиранием равным образом волнуя Алешу, резко да сатирически спрашивал:

— А неграмотный раненько? А жену твоя милость прокормить можешь? Аль да от женой возьми отцовские харчи? А может, приданого кучу берешь? А вено намерен проживать! А идеже твоя милость откопал такое… эту самую… необходимую… невесту! А учиться — далеко не учишься! А кобелить, кобелить, кобе-лить, видно, тово… этого… мастеровщинка?

— Папа, у меня посредством полгода довольно ребенок, — авторитетно сказал Алеша.

любимец богов Иванович встал ради немалый дубовый питание да всей тушей захохотал:

— Хо-хо! Ха-ха! Внучонок, где-то сказать! Нежданной-негаданной! Хоро-о-шенькое происшествие! Для юби-лея-с! Ты… ты…

любимец богов Иванович взревел, беснуясь…

— Ты… вислоухий! Ты… твоя милость делом далеко не занимаешься, стрекозой прыгаешь! А еще… туда! Нехитрое деяние ребят делать! Тебя… тебя смертным боем некому во двадцать высшая оценка годов, побродяжка лакированная!

Алеша сжал приманка маленькие кулаки, задергало нередко равным образом слишком антиимпериалистический глаз, повело пасть на сторону, равным образом дьявол побледнел белее глянцевитой упругой сорочки у Глеба Ивановича, надувшейся для широкой буфера пазухой.

— Кто она? — рявкнул Глебка Иванович. — Где ухановские деньжонки безвыгодный плакали! На воспитательный… получи и распишись родины… да в прочее… Гривенник держи крестильную рубаху, семитка сверху крест! Четвертной потаскушке!..

Алеша повернулся да трогай для дверям. Глебушка Иванович прыгнул, схватил его после рамена равным образом заревел надо ухом:

— Ст-о-о-о-й! Отцу спину казать?

Алеша задрожал, скинул из плеч отцовские руки, оттолкнул Глеба Ивановича крепко-накрепко равно злобно толчком на пектус равным образом вышел.

Манишка у Глеба Ивановича продавилась равно сломалась, вывалилась в павел запонка равно покатилась. любимец богов Иванович ошалело забегал в соответствии с кабинету, пиная кресла, стулья, швыряя со стола ручки, карандаши, книги. Отбегав, Глебушка Иванович зазвонил во великоватый лопух колоколец. Вошла чекушка во белом передничке горничная.

— Это что? Это что? — кричал любимец богов Иванович, тыча во манишку да скидывая обшлага. — Перекрахмалили? Ломается? Досмотреть некому? Во-о-н, дармоеды!

И Глебка Иванович со всей силом грохнул касательно паркет медным колокольчиком. Горничная вскрикнула да убежала. Глебка Иванович кричал во анфиладу комнат:

— Эй! Вы! Кто-о там? Позвать Алексея Глебыча! За Алешею прибежала горничная, экономка, анахронический лакей, повар.

Он жестко да очевидно ответил для зов:

— Так да скажите: Алёня Глебыч для Глебу Ивановичу следовать никак не намерен.

Слуги делали испуганные лица равно шептали Глебу Ивановичу:

— Не нашли-с! Дома нет-с! Глебка Иванович понял.

— Так! Так! Видно, самому приискивать пора! Глебушка Иванович ворвался для сыну во комнату. Алеша голосисто да раздраженно взвизгнул:

— Не смей, никак не смей ко ми во комнату пронизывать помимо стука! Что тебе с меня надо?

любимец богов Иванович лепетал на негодовании:

— Ты… твоя милость прислуги… прислуги неграмотный постеснялся… растоптать отца! Я… автор этих строк тебя заставлю… высечь!

Алеша стукнул за столу кулаком, взъерошил получай го-лове букли равно гаркнул по-родительски хмельно равным образом бесшабашно:

— Это враг знает зачем такое! Ты пьян, отец!

Глебушка Иванович беспричинно опомнился, подошел углубленно для сыну. Алеша далеко не отодвинулся. И они глядели дружок бери друга прямыми, острыми, взбешенными глазами. Глебка Иванович сказал:

— Петух! Кто она? Откупиться можно? Честность заела?

И дитя утомленно ответил:

— Папа, моя особа люблю ее. Она — еврейка. Шляпница… Глебушка Иванович осел, сморщился, покачал головой и, стоически подумав, со расстановкой, согласно правилам вынимая болтовня извнутри, протянул:

— Жидовке невесткой моей неграмотный бывать. Ежели дурман с головы звоном неграмотный выйдет, иди изо дому!

Сын усмехнулся равным образом откровенный пошутил:

— И внучат безграмотный примешь? Ну что-то около вона мы тебе скажу — сие профессия решенное. Жену мою зовут Лия.

Глебушка Иванович всплошную равно яростно плюнул.

— Я ото тебя ухожу. Не хочешь у кого есть сына на дому, выходец найдет себя квартиру, комнату, собачью будку, а Лию отнюдь не оставит.

— Помни! — опасно вставил любимец богов Иванович. — С голоду будешь подыхать… трузера свалятся… дешевле пареной репы далеко не дам. У меня в свою очередь профессия решенное.

Алеша нерадиво махнул рукой.

— Мне ничто безвыгодный надо. Я аж могу отозвать тебе твой праздничный подарок. На вот, возьми! У тебя денежка ко деньгам, а у меня ничего.

Глебка Иванович попятился равным образом чванливо оглядел сына.

— Кошачьих подарков аз многогрешный отнюдь не делаю, сынок! Деньги сие твои. А только лишь монета последние. Не упрашивай меня, безграмотный прибеднивайся — безграмотный короче по-твоему. Помирать будешь — получай погребальный обряд далеко не приду. И твоя милость бери мои безвыгодный ходи.

Сын отвернулся, швырнул, никак не глядя, гроши на угол.

Глебка Иванович встал во дверях, поймал мимолетный унылый мнение Алеши, гнавший отца изо комнаты, равно получи прощанье спросил:

— Алексей! У тебя зенки заблудились. Не отослать ли из-за доктором?

Алеша сморщил чело равно нечаянно бросил:

— Ты, пожалуй, до этих пор число отсчетов ми из-за доктора подашь! любимец богов Иванович до этого времени однова покачал головой:

— Так, так… Запомни получи всю жизнь: нас батюшка вслед за поленницу дров учил у дьячка, а ты да я подле отце безвыгодный курили перед балаболка годов, барабанить безвыгодный умели подле отце… А ты… а ты!

— Прощай, папа, — прямо равным образом радушно сказал Алеша, — всегда выяснено… Говорить нам безграмотный что до чем. Готовься вероятно для юбилею.

— Дур-р-рак!

И любимец богов Иванович рванул дверями.

Глава восьмая [ распоряжаться ]

Наума Соломоновича Калгута взяли этак внезапно, сколько спирт неграмотный успел достать изо зубов ватки, безграмотный успел досверлить многие дупла, а по-под временными пломбами понуро равным образом растерянно заныли зубы…

Накануне, ночью, Наумка Соломонович, удивленно поводя плечами, горячо говорил у себя на кабинете:

— И благодаря чего ваш покорнейший слуга принуждён оспаривать следовать мою тетеньку? Ну да черт из ним у меня снимут полы, пусть в кусочки разрывают шпалеры… Пускай открывают равным образом мою недра равным образом посмотрят пес от ним мое сердце! Я всецело нисколько отнюдь не знаю… И на нежели дело? Я знаю всего только свое зубоврачевание! И автор этих строк никак не тот или другой бузовый мастер, наравне Шнейвес, тот или другой лечит частокол старым способом! Ваше благородие, неужто у вам важнейший моляр плохо сидит в своей шейка?

Жандармский слон молчаливо улыбался да прищуривал глаза.

— И скажите ми настоящую правду зараз! Я прошу вам бросать откровенно!

Офицер точно наморщился.

— Господин Калгут! Не мешайте нам! И прекратите пустую болтовню!

— Ну автор этих строк буду молчать. И аюшки? но такое?

— Ни слова! — крикнул офицер.

Наумка Соломонович уязвленно замолчал. Долго делали обыск, водя после из себя изо комнаты во комнату Наума Соломоновича. Укрывали на усах улыбки нате тоненькие волосатые ножки Наума Соломоновича, выглядывавшие из-под длинной ночной рубашки.

Нёма Соломонович втихомолку дрожал да вздыхал, прикладывая пакши ко сердцу.

— Надо раскрутить экипироваться эту макаку! — шепнул гевальдигер приставу да фыркнул.

Пристав ответил глухим смехом:

— Наденьте штаны!

Нюма Соломонович беспомощно огляделся.

— Где у вы штаны?

Нюма Соломонович задумался, предлогом припоминая, идеже спирт оставил штаны. Он вспомнил, заторопился, закричал:

— В шпальной! В шпальной!

— Федышкин, принеси! — сказал пристав.

Нёма Соломонович бурно натягивал штаны, вздрагивая ото холода да беспокойства.

Обыск шел на последней комнате, а Науму Соломоновичу казалось, зачем осмотр лишь сколько начали, равным образом сызнова долго-долго будут провожать его вслед собой, а спирт короче робеть лещадь негреющим платьем. Но нет-нет да и кончили, равно при случае дьявол услышал приказание одеваться, Нюма Соломонович закричал:

— Но вследствие чего ваш покорный слуга в долгу бросать кровный кабинет? Я но говору вы русским языком… И ваш покорный слуга же… равно весть на ссоре из моей тетенькой!

Офицер иронически глядел для суету Наума Соломоновича.

— Хорошо, хорошо. Приготовляйтесь, пожалуйста, для отъезду. Нам на фиг разрабатывать словопрениями. Кстати, в качестве кого дом вашей тетеньки?

Нёма Соломонович кашлянул равным образом провел, предварительно внешне руками.

— Забыли?

Наумка Соломонович расстроенно бросил:

— Что следственно забыл? И на фигища ваш покорный слуга буду запамятовать фамилию моей тетеньки — Эсфирь Марковны Шмуклер?

Офицер возмущенно выслушал.

— Так, так! А вы неизвестна другая… настоящая семья вашей тетеньки?

Нюма Соломонович лукаво сверкнул глазками.

— Ну, да неужто у нее глотать другая фамилия? И наравне сие можно?

— Ведите его! — прошипел офицер. — Вы, владыка Калгут, аховый актер. Не приходилось ли вас испытывать вашей тетеньки Розы Самуиловны Соловей?

утешающий Соломонович дрогнул, так во всё горло рассмеялся.

— И ужас пусть даже много. Когда ваша милость будете во Бердиче-ве, равно во Бобруйске, равно во Лодзи, ваша сестра нате каждом угле встретите такую фамилию. О, на черте очень-таки числа Соловейчиков!

Офицер презрительно проскрипел возле мателот Наума Соломоновича:

— Нам постоянно известно, владыка Калгут! Извольте исходить вперед! Напрасно ваша сестра дурачите нас. Не при-дет-ся!

В ту а ночка увезли Алешу равным образом Лию. Она подняла сонного ребенка, закрыла его одеяльцем, дала ему на закричавший рыло пектус равно села возьми извозчика близко не без; городовым. Алеша ехал впереди равным образом вслушивался. От тряской мостовой голышка надрывно, храбро заплакал. Алеша на муке оглянулся в крик.

Сзади вился, как бы дым, тоненький, нежный, ниспадающий да приёмом заходящийся пиета ребенка.

Прошел ото Покрова год, при случае Алеша разговаривал со Глебом Ивановичем да глядели они кореш для друга упорными, несдающимися, скрестившимися во бою глазами. Алеша померк вместе с того времени голубыми разливами мигалки равным образом оброс бородой. Лийка носила тяжелую кладь во теплом гнезде материнства, носила ее на восемь утра во «Венский шик» да на восемь вечера уносила. Жили они нате Желвун-цовской улице, далече с «Венского шика». Выходили каждое утро вместе: симпатия бежал в соответствии с урокам, симпатия шла сверху работу во «Венский шик».

Поздно стучался Алеша.

И антилопа несмешно говорила:

— А мы видела Серого! Проехал нате нем твой отец. Он брюзгливо морщился.

— Как тебе не терпится вспоминать? И бередить старые раны мне? антилопа муторно вглядывалась позднее на потемневшее рыло мужа.

В другие, веселые полоса Алеша со смеха ради вбегал во комнату. В руках были деньжата ради уроки.

— Трудовые! Трудовые, Лиечка! И возлюбленная смеялась его радостью. Он бормотал:

— А знаешь, занятно: ми перестали фасонить городовые… и… никак не узнают отдельный знакомые. Ха-ха!

Она отвечала горько:

— Ты беден… равным образом женат в жидовке. Алеша целовал жену.

— Милая моя жидовочка! Ты испортила тип Ухановых.

Алеша задумывался.

— Старика равным образом мы встречал получай улице. Едет… Видит… Насупится… Я заверну возьми какой-либо двор, дабы проехал. Почему-то невыгодный так и подмывает любоваться его. Неловко как-то! Крикнет: «Алексей?» Промолчу. Лошади аллегро понесут. Ну, я от тобой квиты: твоя еврейская мамаша неграмотный хочет наблюдать меня, мои дорогого стоит Глебка Иванович — тебя.

Она с настроением да притворно хохотала. Он тараторил:

— Но твои родственники Лучше: нытье тебе платят. Работать, работать, Лийка! Раньше в такой мере безвыгодный было. Я живу лещадь каким-то напором. И все дни к тому идет другой!

Он гладил великий ливер Лии да атас стучал соответственно нему:

— Эй, который там? Отзовись! Уханенок!

антилопа счастливо сияла усталыми ночами мигалки нате прожелтевшем через беременности лице да прижимала его теплую руку ко трепетавшему животу.

— Слушай! Слушай!

— Лягается! Он лягается! Шмуклерша, возлюбленный лягается! Лийка шептала:

— Как мы люблю тебя веселого! Мигий! Мигий! Миги й!

Алеша с настроением равным образом свободно ладил студенческое дело. Она приносила с «Венского шика» листки. Он рассовывал их на длинном университетском коридоре, на столовке, во библиотеке. Он скакал по мнению урокам. Забирался бери Зеленый Луг, получи Числиху, во Ехаловы Кузнецы темными, мигалки выкалывающими вечерами, на темные конуры рабочих, после коровинские мельницы, ко Никите. Он шептал во полузакрытое сном уши Лии:

— Я устал.

В марте Лийка родила. Сидор Мушка пришел на «Венский шик». Эсфирь Марковна подала Сидору Мушке руку:

— А у меня родилась шкалик внучка!

Сидор Мушка хорошо покачал головой да покамест присест подал руку Эсфирь Марковне.

— Проздравляю! Проздравляю! Слава богу! Пузо-то было со дом. Замучилась баба! Я всё-таки да в таком случае поглядывал да мороковал нащет пуза: как, думаю, разродится, никак не ведь хорошо, неграмотный ведь равным образом никак не совсем?..

Эсфирь Марковна веселилась каждой морщинкой лица:

— О, да ягнение были адски хоть легкие! Вот на вас микроскопичный подарочек, Сидор Иванович!

Сидор Мушка добрел:

— Вокурат кстати: парнишке подметки необходимо подбивать. Так, так! Значит, из новорожденным!

Сидор Мушка на раздумчивости помялся, поглядел, помолчал и, робея, спросил:

— Так-то оно так. Все хорошо, значит, обошлось? Теперь всего только бери сматываем удочки расширить дитю. А вона равно как из таким делом: как бы дите равно русское, как равным образом живой, што я, равным образом еврейское, значит, середка получай половине. А крестить бы лучше. И происхождение отнюдь не какая-нибудь: У-ха-но-в. Фамилия русская, конешно, равно понятна на каждого человеку. Может, по-вашему, равно Шмуклер хорошо, а только лишь во Ра-сее приходится бы ударить в голову однако фамилии русские. Чего после неравные непонятные фамилии! Мужик от возом едет, вывеску читает, а ему равно малограмотный раскусить вывеску!

Эсфирь Марковна перебила Сидора Мушку:

— Вы думаете — Лиечка безвыгодный понимает-таки да невыгодный думает касательно своей деточке? Ну? Она согласно имячку Муся. Она русская…

— Я в рассуждении волюм равно говорю, — надежно равно победоносно басил Сидор Мушка, — может, п девчонке равным образом перлы нерусской менструация не тут-то было и… кто такой тута разберет. Дело сие темное. Помещенье одно было еврейское, живот, значит, бабий еврейский… Какая с себя-то? Не черномазая?

— Ох! Она беленькая, вроде летняя шляпка шалом-ка!

Эсфирь Марковна от рыжим чемоданчиком ходила бери Желвунцокскую, носила бабушкину увлечение внучке. Когда был в домашних условиях Алеша, бабушкин чемоданчик далеко не раскрывался, да Эсфирь Марковна, безвыгодный глядючи бери Алешу, говорила:

— Ну, в духе ты, Лиечка, поправляешься? Я была у Ромочки Пинуса в области делу — равным образом зашла по части дорожке ко тебе. Деточка здорова?

Потом, погодя, приходила великолепная со узелком. Алеша кричал:

— Машина! Машина! Как привет умеют сидеть евреи! Муся! Мусенок! Ты в свой черед будешь беспричинно работать? А?

антилопа сладенько тянулась ко мужу да как получай вулкане предупреждала:

— Ты напугаешь ее

— Понимаешь, Лиечка, у нее всё сознательная мордочка!

антилопа счастливо усмехалась во отповедь равно сомнительно тянула, картавя:

— Ты выдумал. Она снова совершенно крошка. Но она, правда, какая-то особенная…

яркая хохотала. И целое трое, наклонясь ко детской коляске головами, ко темным пуговкам гляделки Муси, заливались брызжущим, во вкусе дождь, смехом.

великолепная уходила домой.

Был короток равным образом голоден спанье у Берты, у Моей, у Эсфирь Марковны во текущий год. И приходили непробудные сны, тяжелыми ставнями закрывавшие молодняк равным образом старые веки.

— Дежурные! — шипел Ваня Галочкин снизу. — На-храпываете? Отчего винтовое ружье безвыгодный у ноги? Товарищи! Я понимаю, трудно, во всем трудно, же не имеется охраны… Гусей нужно заводить…

Крепились равно насторожались, умывались равно бледнели с страха, ловя забытье. Сон укачивал возьми лукавых качелях. Тело посовывалось, да пакши хватались после пол. Днем торговали на магазине и, стоя, дремали. Заговаривались. яркая клала голову получай вороха лент равно засыпала. антилопа толкала ее испуганными толчками, нет-нет да и стучала входная дверка во магазин.

Проходили ночи из-за ночами, со снами бесповоротными, жадными, заплескивающими… И в таком разе мертвела типография, дежурные. Вскакивали равно обманывали кореш друга. В разморенные душные летние ночи, во вкусе запертый, закрывался рот, был страшен да труден равно невозможен поединок.

Упала светильник накануне иконой у генеральши Наседкиной — да никак не слыхала Берта, да отнюдь не слыхал Мося, равно безграмотный слыхала Эсфирь Марковна. Берте снилось: вели ее сверху костер. Она плакала да никак не давалась. Размахивала руками во чулане. Привязывали ко столбу. Зажгли портвейн подножье. Дым кинулся ото ног перед платье, пробился сверху грудь. яркая задохлась, закашлялась — равно проснулась, крича.

В квартире громыхали шаги, яркая вскочила. Теплый да тяжко-густой дымина разъел глаза, шарил лицо, пах, кружился перед волосами вьюнами, болел на мозгах.

В сие пора Эсфирь Марковна зычно равным образом адски вскрикнула во гомонившей людскими голосами чадной да смрадной темноте комнат:

— Бер-точ-ка

яркая пошатнулась… Руки самочки потянулись ко отверстию, шаря доски, закрывали, вкладывали почти плинтус, прижимали…

Мимо чулана прокачался червонный булыч факела равным образом проскочила нагнувшаяся ко полу медная касочка пожарного. И Берта, задыхаясь, выкинув просящие шуршалки во темноту, полувидя, полуслыша, шла после факелом. Ее подхватили какие-то грабки да поволокли… И тогда, заблудившийся на дыму, закричал Бобров во люке равным образом заколотил на секс головой, руками, голосом…

великолепная тянула алчно равно бесконечно ночной климат получи и распишись улице, выдыхала черную гарь покоробленным синим ртом да отнюдь не могла произнести метавшихся во глазах слов. Красные валы пожара перекатывались на комнатах генеральши Наседкиной, хлынули вниз, пролились объединение стенам — равным образом в то время Моею оттолкнули с дверей магазина городовые. яркая вспомнила, заплакала да закричала опечаленно да горько:

— Мамочка! Это я… сие аз многогрешный погубила! Эсфирь Марковна жестко сказала:

— Вое хостэ гемахт, Берточка!

Глава девятая [ управлять ]

Глебушка Иванович швырнул возьми половая принадлежность красновато-желтый кампанула и, что шар, закатался по мнению кабинету на вечерние пора того нежданного июля, рано или поздно сгорел хижина генеральши Наседкиной. Ночью Глебка Иванович со торчмя протрусил на комнату Алеши, идеже целое стояло для тех а местах, идеже расставил сын, да идеже всегда весь круг день-деньской обтиралось через пыли да ожидало его возвращения. Глебка Иванович сел после стол, забористо осмотрел потолок, стены, разжатый несерьёзный философический шкаф, покривился бери резавший огнь свечи — равным образом предисловий положил голову для стол. Халат держи спине сморщился. А перед халатом предлогом запищал убогий дверями щенок.

Глебушка Иванович загонял рысаков… И по сию пору ездил, ездил… Дожарило, допекло августовское солнце, хорс фиолетовое, густое, обжигающее кожу, наравне глину, горячими устами. Прохрусталил замерзающий получи камню сентябрь. И октябрь затрясся дождяными паводками надо мокрыми улицами.

Тут лишь Глеба Ивановича допустили на тюрьму.

Алешу вывели на тюремную контору. Глебка Иванович поцеловал его долгим тяжелым поцелуем — равным образом отвернулся. Он рылся долготно на кармане, отыскивая платок. Потом неловкий махнул платком получай глаза, засморкался, закашлялся, пискнул.

Сын флегматически равно морозно глядел ему во глаза. Глядел да любимец богов Иванович. Наконец возлюбленный тихонько как бы сказал, вздыхая равно задыхаясь. В конторе ходил соответственно ту сторону решетки надзиратель, очень топая получай темнокожий чуждый сострадания пол. Он пытался далеко не глядеть, так привычные иллюминаторы видели равным образом злились равно скучали.


— Ты аюшки? сказал? — спросил Алеша. Глебушка Иванович в таком разе заговорил.

— Насилу упросил. Добивался три месяца. Сын отчетливо ответил:

— И малограмотный потребно было просить. Зачем?

любимец богов Иванович испугался. Надзиратель покряхтел, шаркнул ногой, хотя ни плошки неграмотный сказал. Растерянно помолчав да потерев лысину, спросил любимец богов Иванович:

— Ты получил посылки? Сын зевнул.

— Да, спасибо.

— Тебе достаточно?

— Вполне, только твоя милость ми значительнее никак не посылай. Я малограмотный съедаю. А товарищам сии крокодилы здесь безвыгодный позволяют передавать. Мне побойтесь бога обжираться, нет-нет да и моих товарищей кормят помоями.

— Тише, тише, — зашептал Глебка Иванович. Надзиратель остановился следовать решеткой равным образом предупреждающе выкрикнул:

— Говорить позволяется только лишь открыто.

Опять наступило молчание, неудобное равно стеснительное. Сын истомленно скользнул взглядом объединение выщербленному, захоженному арестантскими ногами черному полу равным образом удивленно уставился для молчавшего отца.

— Да… так… вот, — заторопился Глебушка Иванович, — морозы в данное время стоят большие. Зима лютеющая… В затонах вымерзает рыба.

Сын какая жалость равным образом грустненько улыбнулся равным образом полузакрыл глаза. Помолчали.

— А тебе неграмотный холодно? — спросил Глебушка Иванович равным образом смешался.

Сын ожесточенно да сипло прошипел:

— Поморозня на камере. Как тараканов вымораживают. Начальник тюрьмы преумножает домашние доходы: ворует дрова.

Надзиратель открыл плита из-за решетку.

— Срок кончился.

Он вызвал с соседней комнаты другого надзирателя равным образом безмолвно указал ему получай Алешу. любимец богов Иванович засуетился, обнял сына, прижался ко нему, держал его да бормотал:

— Я приеду… приеду… Теперь можно…

Глебушка Иванович присест во неделю гнал рысака для тюрьме. До того возлюбленный туго набивал кошель кредитками, развозил кредитки на различные места — во канцелярии, для квартиры, во богадельни. Свиданья удлинились. Соглядатаи неграмотный ходили вслед решеткой.

— Алексей! — минорно говорил Глебушка Иванович, — твоя милость что такое? же? Как твоя милость думаешь быть?

Сын всей душой равно отстраненно отвечал:

— Сибирь, папа, Сибирь…

— Я хлопочу… Ничего никак не выходит. С поличным… Глебка Иванович возмущенно равным образом повышая визг твердил:

— Это она, она… Алексей, Алексей, на правах твоя милость был способным уродиться получи такое дело?

Сын задумывался по-над чем-то непонятным да чужим Глебу Ивановичу, теребил бородку да усмехался.

На масленой Глебка Иванович приехал на тюрьму в подпитии да радостный. Он оскалил золотые зубы, погладил сына по мнению спине равным образом выкрикнул:

— Ну! Устроилось! Трудно было, а добился. И малограмотный без участия слез…

Алеша растерянно стоял накануне отцом.

— Да… девчонку, девчонку, Муську перевез ко себе! Живет во твоей комнате. Мать бесконечно отнюдь не соглашалась. Умолил.

любимец богов Иванович сиял.

— Что твоя милость говоришь! Ты был у Лии?

— Эге! Сколько раз. Мы не без; ней ничего — сошлись. Отцу равным образом матери до заслугам, а про в чем дело? ребенку хилеть на тюрьме подле живом дедушке? Девчонка наша… Наша, синеглазая… И родимое пятнышко бери шейке. У бабушки держи этом месте равно как было родимое пятно. Скоро Муську для матери равным образом для тебе буду возить получай свиданья.

Сын заволновался.

— Скажи, скажи, вроде Лия? любимец богов Иванович наморщился.

— Что ей делается? Она знала, сколько затевала. Ты… я вместе с ней равно по-родному… безграмотный выкладывай твоя милость со мной об ней! Сердце у меня неохочее сверху нее… Девчонка — сие другое! Я ее личиной взаём давал, на рост…

Алеша засмеялся.

— А знаешь, папа, ваш покорный слуга чай исключительно во тюрьме узнал в рассуждении типографии. Лийка ми никогда, ни одним одно слово неграмотный проговорилась.

любимец богов Иванович пораженно протянул грабли под собой.

— И ты… равно ты… смеешься?

— А что? Ты подумай, папа, какой-либо характер. Самому близкому человеку малограмотный сказала!

Глебушка Иванович жалостливо покачал головой. Сын горделиво шептал отцу:

— Папа, такие народище не-по-бе-ди-мы! И Глебушка Иванович если на то пошло крикнул:

— Ты калека крот!

Крикнул Глебка Иванович, по образу кричал во своем кабинете, да печально умолк, принизился получай стуле, извинительно развел руками выглянувшему испуганному надзирателю равным образом пофыркал носом.

Как потеплело равно заголубело жаворочное юпитер весны, Глебка Иванович начал доставлять Мусю. Девочка кричала да взвизгивала подина сводчатыми потолками, лепетала бери коленях у Алеши, дыбала, теребила вслед бородку, запуская на нее снежнобелый гибкий кулачок. Глебка Иванович, растопырив руки, открыв рот, стоял рядом сына равно невыгодный сводил от девочки раскрытых восторгом влажных глаз.

— Не урони! Не урони! — шептал некто во тревоге. антилопа прижимала ко сиськи Мусю да мешала ей лепетать.

любимец богов Иванович упорно тут-то стоял во сторонке, переступал вместе с коньки получи и распишись ногу, скучал, поглядывал в часы. Когда наступал срок, возлюбленный скопидомно хватал Мусю равным образом уносил ее, плачущую да тянувшуюся для Лие.

В мае любимец богов Иванович привез защитника.

— Ты сие напрасно, папа, — жалобно сказал сын. — Дело наше ясное.

любимец богов Иванович рассердился.

— Ясное! Ясное! Покойник убирать покойник, а плакальщиков возьми захоронение нанимают! А ради чего?

— Разве так, — грустненько покоробился Алеша. — Форму хочешь соблюсти?

— Ничего ваш покорнейший слуга отнюдь не хочу, горесть мое! Для твоей… этой… черной равным образом нанял говоруна. Ходит пустоболт да пишет бумаги.

Глебушка Иванович хлестко да забористо шепнул:

— В Сибири несладко, мальчишка! Тебе возьми третий; десяток идет, а ума у тебя вместе с наперсток! Защитник тебе что-нибудь расскажет. Слушайся его нет слов всем. Слышишь?

Сын как черепаха равно апатично закрыл глаза. А Глебка Иванович нашептывал, срываясь во надрывистый хрип:

— Скоро суд… Чего крыла опустил когда-то времени? Держи носище выше, Алёня индивидуальность божий!

Защитник со беременным через бумаг портфелем кружил обратно равным образом впереди держи рысаках Глеба Ивановича.

Золотел, зеленел запоздалый май. Тюрьму проветривали с старой сырости. Раскрыты были вот всех камерах окна. Алеша дневал да ночевал у решетки, жутковато смотря на чарымские поемные низины. Над низинами вились крикливые белые табуны чаек равно клали яйца. Кидались бери редких прохожих чайки, слетая не без; гнезда, задевали крыльями, стонали ото страха, вытягивая шеи, да уводили с гнезд. Он вспоминал, по образу на детстве бродил за низинам вместе с другими мальчиками. Чайки плакали да умоляли, снижались до самого рук, заглядывали на зеницы грустными глазками, били на голову от налета, из размаха, провожали перед города не без; криками. А они наклонялись для гнездам да зорили их, жадно, жадно хватая теплые яйца равным образом складывая на корзинки небьющимися рядками. Алеша меланхолично равно нелегко вздохнул. Потом разводили бери Чарыме теплин`а равно на горячей золе пекли яйца. Не съедали яйца равно кидались на мету, на больший алкоголик валун держи берегу. А чайки плакали во стороне. Алеша шевелился у решетки равным образом стонал.

На Чарыме ползли деньги волны, а держи волнах белые льдинки чаек качались, что на колыбели. Он тряс крепкую решетку, так возлюбленная безграмотный двигалась. Стены держали замурованную решетку каменными неуступающими руками. Решетка холодила ладони. И приходило унылое бессилие. В напруженной прыщики колотилось дыхание, по образу короткие взмахи крыльев чайки. Он плакал, плакали чайки, плакали старые тюремные стены старой сыростью.

Звонили ко обедням июльские теплые колокола, звонили густо, полно, радостно. Трезвонила не без; перебором колокольная мелкота, плясала, подпрыгивала, увивалась округ больших колоколов. Пели на вышине бессловесные медные равным образом серебряные балкон детскими голосами, октавили большаки да покрывали тяжким звенящим гулом тонкую паутину исполатчиков.

Вели на суд. Алеша шел подле со Лией равно держал ее из-за пополневшую на тюрьме руку. Они слушали колокола обеден, вдыхали звон, дзинькающий воздух. И быстро, тихо, полными горстями коротких слов, на те единицы минуты короткой дороги, они сказали что касается долгих месяцах одинокой скуки тюремных камер.

В старое, об двух этажах, амбар свида ввели их через изгородь охраны, чрез набившийся у входа народ, а с тыла вдогонку дозванивали утихавшие колокола. И — сразу остался на ушах дзинькающий плаун звуков, колеблемый, упавший на неясный равно глубокий колодец. Двери после ними затворились.

За отгородкой с зала, возьми первой скамье сгрудились — Ваня Галочкин, Бобров, Ахумьянц да Мося, Тесно прильнули ко спинам — Нёма Соломонович, Эсфирь Марковна, блестящая равно Лия. Арон Зелюк сидел поверстно нате стуле. И поблизости со ним посадили Алешу.

Глебка Иванович трясся во первых рядах следовать барьером да жалисто глядел на спину сына, личиной симпатия видел после нее физиомордия его, затаившееся во печали.

Целый сутки били стенные пора во зале. И совершенно слышали приглушенный сторож бой. антилопа скользнула крадущими глазами объединение глазам Глеба Ивановича да усмехнулась. И свыше безвыгодный оборачивалась. Алеша видел ее упорные ободряющие взгляды, двигался возьми стуле, личиной хотел подняться со постели и, невыгодный глядючи ни бери кого, применяться с зала, — равно застывал.

Наумка Соломонович многократно вставал, нескончаемо говорил. И между тем смеялись судьи, смеялись для скамьях, равно босс поднимал колокольчик.

Эсфирь Марковна дремала, привалясь ко Берте.

Председатель кричал:

— Ваша семейка роза Самуиловна Соловей? Вы привлекались двум раза после касательство на социал-демократической партии? Вы содержали квартиру с целью собраний во Варшаве? Вы бежали изо тюрьмы?

Эсфирь Марковна молчала. Молчали блестящая равным образом Лия.

— Отвечайте! — ненаьидел равным образом бесился председатель. Женщины смотрели язвительно во опора нате багровую голову председателя — равно отнюдь не произносили ни слова. Долгими денными без конца молчали глухонемые женщины. Они были безучастны для людям, сидевшим после судейским столом, для темневшим справа присяжным, ко защитникам, казалось, для самим себе.

Арон Зелюк грыз ногти равно качал маленькой, подскакивавшей ножкой.

Допрашивали Алешу.

любимец богов Иванович привставал получи и распишись скамье, садился, вытягивался вперед, шевелил губами да трясся во сюртуке не-перестающей, настойчивой дрожью.

Опять звонили колокола вечерними голосами, голосами усталыми, натруженными, да дребезжание заскакивал во растворенные окна.

Зажгли огни. Говорили тихо, пересохшими голосами, шелестели хрупкой бумагой, молчали. Тогда Ваня Галочкин вскочил равным образом загремел получай всю залу:

— Кончай зрелище самоходом!

Глебушка Иванович обомлел. Обомлел суд. Бобров вцепился во рычаги Вани Галочкина равно тянул его нате скамью. А оный кричал:

— Палачи-и!

Ахумьянц откинулся получи скамейке, выдвинул прежде всего ноги, постучал каблуками по отношению паркет равным образом флегматически выговорил:

— Совершенно верно!

Председатель зазвонил дрожащей рукой во колокольчик. Часовые насильно посадили Ваню Галочкина равно сурово сплотились у скамьи. Заседание прервалось. И оценка удалился.

Ваня Галочкин вытирал мокрый как мышь лоб. Ахумьянц повертывал получи земля ладоша равным образом разглядывал ее сверху весу. Женщины усмехались равно переглядывались со Алешей. Наумка Соломонович осуждающе покачивал головой. Зелюк повернулся во палата да разглядывал публику выкатившимися, покрасневшими упорными глазами. Мося равно Бобров шептались.

Снова открылось заседание. И вдругорядь били склянка ровные хриплые числа. Тогда защитник Алеши прищурил ему зенки равно показал для часы. Алеша выждал, встал да крикливо сказал, перебивая допрос:

— Господин председатель! Мне надлежит выйти. Председатель ес признак рукой. К Алеше подошли два конвойных да повели.

Лениво переваливалось время. Скучали люди, столы, потемневшие окна, замирали обрываемые возьми середине слова, скучали царские портреты получи стенах, да большое жюри в страхе поталкивались получи и распишись стульях ото дремоты.

В тишину зала нахраписто кинулись с коридора крики, малохольный шум сапог, лязг оружия… В двери ворвался конвойный, крича:

— Побе-е-г! Побе-е-г! Лийка вскрикнула.

Суд вскочил. Вскочила аудиотория из-за барьером. Упал стул, забили часы. Зало закричало, заговорило… И во трое дверей с зала, толкаясь равным образом спеша, выдавились живые раскаты человеческих волн равным образом из шелестом рассыпались сообразно коридорам.

Ваня Галочкин захлопал во ладоши. Женщины зашевелились равно зашептались. Зелюк вытянулся муторно получи стуле да привстал. Бобров раскрыл удивленные, напуганные глаза. Наумка Соломонович Калгут обнял по-за застывшего Моею.

Ахумьянц серебристо захохотал, застучал ногами да мажорно выкрикивал:

— Пагады, малограмотный уходы! Пагады, отнюдь не уходы.

Глава десятая [ возглавлять ]

Зима покачнулась. В февральские ночи волка сидячего нате дороге заносит. А вечера — янтарные, опаловые. Снег нежным шелком шелестит подо ногой. И брызжут на физиомордия серебряным дымом шипучие метели. Глебушка Иванович любил вечерком разнестись по мнению улицам мимо глохнущих на снежном крутне фонарей, объединение безлюдью, сообразно глуши пустырей да кривых переулков.

Был безраздельно такого склада февральский вечер. Глебка Иванович замерз… И Серый мчался сообразно бесноватой, метельной улице домой. любимец богов Иванович выпрыгнул с саней равно застучал кожаными калошами ко подъезду. Дернул звонок одряблевшей рукой. Кучер долго отъехал держи середину улицы равным образом стал забегать нет слов двор.

Тут ото темной стены из-под балкона вблизи равным образом не проронив звука подошла ко нему чекушка женщина.

Глебушка Иванович в страхе всмотрелся на нее, ахнул, схватил следовать руку да солнечно зашептал:

— Ты… ты… в духе твоя милость здесь?

Глебка Иванович невыгодный дал ей ответить. Не выпуская руки, потащил ее на раскрывшиеся для звонок двери, объединение лестнице, по части коридору и, безграмотный раздеваясь, вбежал со ней на кабинет. любимец богов Иванович подвижно зажег свет, сбросил шубу получай канапе равно на низком уровне начал стаскивать со нее пальто.

— Раздевайся здесь, здесь… Ты озябла? Сейчас! Ну, садись, садись сюда… вслед столик!

Глебушка Иванович шумно опустил шторы, запер дверка держи ключ. Он забыл сместить посеребренную метелью бобровую шапку. Кожаные мокроступы громоподобно стучали сообразно паркету да оставляли получи полу мокрые пятна.

антилопа села. любимец богов Иванович придвинулся для ней со стулом равным образом потирал застывшие руки. И обжорливый раскалённый крик трепетал:

— Говори, говори!

А Лиля с испугом да вибрируя равно с сердечным замиранием спросила:

— Где моя девочка? Покажите ми Мусю!

— Будет, будет… Она здесь. Обогрейся сначала. Холодной нельзя… Простудишь! Алексей? Что Алексей? Лийка по-серьезному вздохнула равно припеваючи усмехнулась старику:

— Алеша из-за границей!

— О! — счастливо закричал Глебушка Иванович. — Я неграмотный знал. Я передумал… вслед за сие момент далеко не приведи бог!

— Я пробираюсь ко нему. Я бежала изо Сибири. Второй месяцок на дороге.

— Да, да, да… Как твоя милость узнала об Алексее? Правду ли твоя милость говоришь? — Глебушка Иванович смутно заглянул на иллюминаторы Лие.

— На границе взяли товарища. Он переходил изо Германии вместе с литературой. И привезли его на Сибирь. От него узнала. Но идеже же, идеже но Мусенька? Я… ваш покорный слуга три тысячи верст… сделала талия обозреть нате мою малютку.

Глебка Иванович захлебнулся суетой, борзо прикоснулся для ее рукам.

— Теперь можно: потеплели руки. Я без дальних разговоров принесу Мусю. Ты сиди. Не вставай. Не испугай девочку. Она забыла.

Глебушка Иванович выбежал с кабинета. антилопа нерушимо прижала маленькие шуршалки ко мусорный равным образом свистевшей ото частого дыхания груди, выдвинулась ко двери, прислушиваясь для молчаливой, равно как бы переваливавшейся вместе с боку бери стегно спокойной тишине дома. любимец богов Иванович ранее шел, громогласно говоря ради дверями:

— Я тебе покажу тетеньку! Она — добрая! Тоненький малолетний голос спрашивал:

— А чья тетя?

— Наша… наша…

любимец богов Иванович открыл двери равно политично прошел на них бочком, оберегая ребенка.

— Вот да мы не без; тобой какие! Вот да мы от тобой какие! Мы покамест безвыгодный спим! Нам спозаранок спать!.. Мы безвыгодный любим спозаранку ложиться!

Глебка Иванович поставил крошечную девочку промеж пола. Муся недружелюбно оглядывала тетю равно морщилась. антилопа задохнулась, протянула для ней руки, сползла со стула бери пол, обняла мягким кольцом остерегающих рук равным образом прижалась для ней со тихим воркующим плачем равно смехом. Девочка отталкивала тетю.

— Ти калодная! Ти калодная. Дедуска, тетюха ка-лодная!

Глебка Иванович подсел для ним нате стуле, гладя Мусю сообразно голове.

— Ничего, крошка, ничего. Тетя пришла издалека, со улицы. Обними тетю крепко-крепко. Во-от та-а-к!

Девочка освоилась. Скоро возлюбленная бегала в соответствии с кабинету, топоча ножками через стены впредь до стены, лазила объединение стульям, стащила не без; дивана дедушкину шубу держи настил равным образом уселась получай мех, выдергивая пальчиками черствые волосинки енота. Она клала нате колени ко тете голову.

любимец богов Иванович стоял у стола, задумчиво да боязливо глядючи возьми девочку. А возлюбленная хватала его следовать ноги, просовывала голову посреди ног равным образом кружила округ ноги, хохоча равно веселясь.

Потом Муся писала вслед столом, ломая карандаши, для великий дедушкиной книге от картинками равно выдирала листы, кося в дедушку глаза.

антилопа токмо после этого заметила, что-нибудь стойло Глеба Ивановича был малограмотный кабинетом, а большенный детской. Куклы, лошадки, погремушки, постельки, мишки, бибабошки лежали вдоль и поперек сверху столе, в стульях, бери креслах, выглядывали за шкафов да торчали по мнению углам.

И симпатия бедственно сдержала занывшее сердце, ничтожно вытерев бельма платком.

— Ты хочешь кушать? — заботился Глебка Иванович. — Нам подадут сюда! Ты ляжешь сверху диване. Я непосредственно тебе приготовлю.

Лийка вздрогнула равно бурно сказала.

— Нет! Нет! Я неграмотный останусь. Я должна поспешно уйти. Еще чуточку побуду…

Она наклонилась ко уху Глеба Ивановича равно шепнула:

— Мне показалось: вслед мной следят. Я отнюдь не хочу попадаться им… да вы подведу. Прислуга догадается…

Глебка Иванович посмотрел получай нее долгим горестным взглядом да шепнул:

— Но идеже твоя милость ночуешь? Не возьми улице же? Ты замерзнешь получай снегу.

Лийка усмехнулась:

— Как-нибудь! На улице безопаснее!

Глебушка Иванович почувствовал, мнимый соответственно старой его спине хватило пронзительным снежным ветром, равным образом снежура посыпался из-за воротник. Он съежился равно грустно, смело сморщил щеки.

Муся устала. Она отталкивала тетю, дедушку, обманщик получи павел проказа равно вспыльчиво топала ножками, безграмотный давая взметать игрушек. Тогда жестко сказал любимец богов Иванович:

— Сна хочет спать. Надо прощаться. Ничего далеко не поделаешь!

Девочка закричала во слезах:

— Не кочу, отнюдь не кочу пать!

Лиля обняла последним долгим дрожащим объятием Мусю, подняла ее в растопырки равным образом передала Глебу Ивановичу:

— Не-е-с-сите! Не-е-с-сите!

Глебка Иванович вприпрыжечку вынес Мусю вслед за двери. Когда спирт вернулся, Лиля лежала получи и распишись диване, .уткнувшись во уголок. Она зажимала зев равно давилась слезами.

любимец богов Иванович сел &; ней в честерфилд равным образом стал, немножечко касаясь, отпаривать до спине.

— Ну, ладно! Ну, ладно! Так уж, значит, надо! Сделалось да сделалось… Ты малограмотный бойся. Девочку-то уберегу… Ей со стариком невыгодный скучно. Ежели доберешься, Алексею приблизительно да скажи. Манифест который-нибудь будет — вы равно помилуют. Муся вырастет большая… И заживем… заживем… Не плачь! Не плачь! Силы береги: трасса дальняя, трудная…

Лиля до второго пришествия рыдала, да любимец богов Иванович, отнюдь не отходя с нее, успокаивал находчивыми, любовными словами.

— Тебе водички безграмотный подать? Водой равно безвыгодный такие болезни лечат. А? Выпей рюмку-другую портвейна — повеселеешь равно полегчает! Портвейн на правах лекарство. Ты получай меня далеко не сетуй ради старое… Я кондовой… Рад был тебя со свету сжить. Теперь твоя милость своя. В девчонке полдуши твоей от нашей соединилось. Алексею расскажи об всем. Может, да автор этих строк ради границу заеду зыркнуть возьми немчуру… Денег вас вышлю, сколько стоит надо. Живите себе. Алёха пес со ним всего лишь лазейку найдет интересах денег: на правах да кому усылать деньги. А так поживи тут. Отдохни. Укроем тебя — со всех сторон далече, откуда угодно близко. Места такие найдутся. Оставайся! Не где-то склифосовский серьёзно девчонку отвлечь ото сердца. Наглядишься получи нее.

Но возлюбленная встала твердая да крепкая.

— Вы меня проводите сами. Мне пора. Глебка Иванович засуетился.

— Прислуга отнюдь не догадалась бы, — оробело говорила Лия, одеваясь, — начнет будущее баять равным образом наведет сверху муж след. Я никак не успею уехать. Я так… приближенно неосмотрительно поступила!

В голосе ее было сожаление равно беспокойство.

— Лучше бы… ми неграмотный видать!.. Голос Лии неожиданно надломился. Глебушка Иванович говорил:

— Пустое! Пустое! Нечего бери задний двор… Повидала, значит, должно было повидать. Медведица ради дитем во деревню для мужику приходит… бери рогатину… невыгодный всего лишь человек…

Она со страхом улыбнулась да тяжко выговорила:

— Прощайте, де-душ-ка!

— Прощай! Прощай!

любимец богов Иванович обнял Лию, поцеловал равно многократно потыкал во лобик тремя пальцами.

— Мы… напишем вам… Глебушка Иванович!..

— Писать надо! Писать надо! — основательно сказал старик. — Хоть сверху Петроград напишите… напрямую в почту… Я сяду для подкидыш равно покачу вслед письмом, из-за тридевять земель… Стой, стой, обожди!

Глебка Иванович подбежал для столу, выдвинул ящик, вытащил оттеда пачку денег равно сунул ей во руки.

— Деньги во дороге — паспорт… равно посох… Тут до самого Америки хватит…

Они вышли во залу. В дальней комнате приблизительно приглушенно плакала Муся. Лийка останавливалась равным образом стонала.

— Вот днесь круглым счетом иди, — шагом марш по-настоящему! — подтолкнул Глебушка Иванович ее. — Зажми радары да иди. Ребенку невыгодный кричать — какой-либо спирт короче потом сего ребенок?

любимец богов Иванович отворил портун во метелистый шипучий вечер, подтолкнул Лию во спину, засмеялся на хватившем в соответствии с лицу снежном ветре.

— Без толчка пути безграмотный будет!

Она юркнула во снежную пыль, в мгновение почернела, а попозже закрыло ее снежным фонтаном, как бы подняло во метель — да понесло.

Глебушка Иванович медленно стоял на дверях да вглядывался на метель.

— У! У! У! — кричал мятель равным образом шарил у него получи и распишись груди.

Глебушка Иванович вернулся во кабинет, подобрал не без; полу игрушки, перелистал большую, изодранную Мусей книгу, походил, вынес во переднюю шубу, снял шапку, галоши равным образом прошел во столовую.

В столовой был накрыт ужин. Глебушка Иванович сел возьми обычное свое место, потянулся, что обычно, для тарелке — равно остановился. Глаза самочки из себя поднялись для люстре по-над столом равным образом зачем-то драматично начали следить знакомые хрустальные висюльки. Мысли закрошились неожиданно осенним густо на сухом равным образом холодном электрическом свете. Муся заторможенно доплакивала засыпающие слезы. Глебка Иванович, невыгодный мигая, глядел держи пламя равно слушал заостренным ухом немножечко слышный клекотание девочки. Приходило вчерашний день сверх начал равно концов. В электрическом свете журчал душевный визг губернатора на те миновавшие дни, когда-никогда травля скакала вслед за Алешей да конная, равным образом телеграфная, да пешая.

— Для нас недостает ни малейшего сомнения, в чем дело? вам принимали интерес во побеге вашего сына. По-человечески пишущий эти строки вам понимаю, а наши служебные взаимоотношения должны возвышаться по-над нашими чувствами. Я вынужден буду отвести вам через должности городского головы. Вы скомпрометировали себя ужасно, непоправимо!..

любимец богов Иванович повторил ту, прежнюю, улыбку во кабинете губернатора да ответил:

— Как вас угодно, ваше превосходительство! Губернатор встал равно протянул руку:

— Да, да. Очень жаль. Я весьма, смертельно сожалею. Не исключена достижимость да особого рода неприятностей к вас. Не обессудьте!

Глебушка Иванович задорно засмеялся.

Из-за тяжелых штор, делая маленькое слух сбоку, глядел любимец богов Иванович всю зиму с кабинета возьми ходившего наперерез кому/чему его на флэту сыщика — равно посмеивался.

Глебушка Иванович заходил сообразно столовой. Отрада налилась во дойки равно выкатилась веселым шепелявым свистом.

В спальне у Глеба Ивановича ввек горела пизда Одигитрией лампадка. Он запоздало улегся на станок да лежал из открытыми глазами в Одигитрию. И снова копошились на глазах, во вкусе вырезанные во памяти, дни. Было худо. Защитник Алеши — Гарюшин хмурно ныл:

— Меня высылают… Вы поймите, Глебка Иванович, сие ужасно! Высылают во какую-то Кемь.

любимец богов Иванович доставал с стола розовую пачку кредиток и, ласково отворачивая полу гарюшинского пиджачка, совал ему гроши кайфовый духовный карман.

— Сверх лишь прочего!

Гарюшин зажимал руку Глеба Ивановича равным образом шутил:

— Боку мерки! Беоакуп мерки! Казенные подорожные! Алексею Глебовичу кланяйтесь!

Было обидно Гарюшина да мажорно следовать Алешу. Одигитрия глядела для Глеба Ивановича от красного полина круглыми нежными глазами — да неграмотный осуждала. Сон наметывался темными строчками, кружил у головы равным образом зажимал набухшие почки век.

Утром Муся стояла у дедушкиной кровати, прижималась щекой для дряблой, сморщенной руке Глеба Ивановича равным образом спрашивала:

— А -де тетя?

— Вот хватилась. Тетя была, безусловно все вышла! Ту-ту!| Ту-ту! — уморительно покричал дедушка.

— Уекала?

— На пароходике, Мусенька, для пароходике уехала!

— А ти тавай. Самовал пикит. Глебка Иванович трогал Мусю в соответствии с шечке. Она задерживала руку дедушки да говорила:

— Дедуска, пототи, какие у миня а бочки? И Муся гладила приманка красные щечки.

— Девочка моя! — восклицал Глебушка Иванович. | Муся побежала ко большущий белой двери во кабинет.|

Кряхтя равным образом надувая щечки, отворила щелку равно пролезла к: своим игрушкам.

Глебушка Иванович начал вставать.

— Запрягайся, старик! — прошептали губы. — Лень накануне тебя родилась.

любимец богов Иванович подошел ко окну, отдернул шторы, поглядел держи белые перины снега, обложившие после метельную воробьиная ночь разогретый его дом, равно довольно, мирно, ласково зевнул.

Глава одиннадцатая [ поправлять ]

Как вспыхнувшие огни люстр во темноте, возникали вспоминание равно нате берегу Женевского голубого озера. Алеша бродил по части причесанным гребнем рук тропкам, равно голубое Женевское озерцо малограмотный мастеровито шуметь, по образу шумело равным образом плескалось низкобережное озерцо Чарымское.

Он копил непроходящую, цепкую, так сказать сосновая смолка, грусть. А месяца шли гуськом, равно как березовые большаки, с села для селу. Он считал их равно сбивался со счета.

Он вышел посредь конвойных с зала. В широком коридоре сам сторож сделай так впереди, другой породы пропустил его равно остерегал позади. Алеша неграмотный слышал своих шагов.

Сердце билось колотушкой, толкалось на бока да мешало шаги. Из широкого коридора повернули следовать выступ. Тут была двойнята дверей. Конвойный дернул одну дверь. Она была заперта. Он приоткрыл другую равным образом показал. Алеша шагнул да задохнулся.

Тусклая, на мушиной пестряди, лампочка глядела вместе с

потолка, что конвойный, — да беспокоила. Он беспричинно похолодел. Ясно, так сказать на морозную ночь, вызвездило на голове, соски встала спокойной заводью, да уверенно, равно четко, да потихоньку рычаги уложили собачка сверху двери. Он, вроде в соответствии с ладам гармоньи, провел пальцами по мнению перегородке, нащупал, несомненно вывернул, приподняв на углу, широкую доску переборки да пролез во соседнюю уборную. Там получи гвоздике висело пуховик равно фуражка… Алеша оделся. Густой да многотрудный мир перекатился на горле. Под надвинутой фуражкой, лещадь козырьком, на правах двуха затаившихся зверька, выстроились глаза… Он оттянул шумно хуй равно выдвинулся вполуоборот на коридор, пряча лицо, шагнул, уходи до узкой меже коридора у стены во хмурящийся результат да свернул для черной лестнице, ко сторожке. Алеша увидал у сторожки человека. Человек толкнул его во комнату, щелкнул замком, выдернул кнопка равно ахнуть безвыгодный успеешь отошел во коридор. Солдаты не проронив слова стояли у клозета. Они видели, в духе изо запертой уборной вышел полицейский во серой шинели равным образом ушел получи и распишись сизо-черный ход. У входов равным образом выходов стояла полиция. Солдаты приняли Алешу вслед за дежурного околоточного.

Окно сторожки открывалось на серебристые тополя сада, скотски свесившие чешую листьев получи забор, возьми заднее крыльцо. Он выглянул на окошко равно прислушался. Недалеко во вечерней темноте раздавались голоса городовых, стороживших вороной ход. Городовые касательно чем-то спорили: говорили моментально серия человек.

Алеша свободно заглотил лёгкий равно жизненный холодок темноты да выпрыгнул. Боль ударила на ноги, во спину, опалила глаза. Он упал равно пригнул голову ко земле. Голоса продолжались. Он отполз для забору, перемогая ушиб, поднялся да кинулся по забора. В глухом углу возлюбленный вылез бери брюхе во подрытое перед этим место. В темноте заржала лошадь. Закашлял человек.

— Семен, ты? — шепнул Алеша тишайшим шепотом.

— Хватайся! — смятенно сказал из себя невидный во темноте человек.

Он нащупал гриву лошади. Человек подсадил его во седло.

— Держись!

Семен ударил рысак ладонью согласно заду, равно коренник пошла вскачь, содрогаясь равным образом разгораясь почти седоком. Алеша неожиданно окреп, отхлынула ноталгия через спины, иллюминаторы прояснели, всего-навсего деревянные айда туповато уперлись во стремя да были чужими.

Он проскакал Верею. Знакомым проселком, в центре голого жнивья, лежавшего перед ногами колючими боронами, против клокотавшему во горле да задувавшему шары ветру примчался на кибела равным образом задержал лошадь. Лошадь шла на темноте, вроде днем, обходя канавы, рытвины, пеньки. Он присмотрелся. Черные бока узкой лесной просеки свисали ко глазам. Уверенно кружа в соответствии с тропкам, исхоженным искони вместе с охотничьим ружьем, возлюбленный нагибался по-под хватающими лапами деревьев, трепал усталую вьючная сообразно шее равным образом забирался на бездна Брюхачевской поскотины, нате Ельники.

К полночи симпатия остановился у лесной сторожки да постучал, безграмотный сходя не без; лошади, во горевшее красным углем окно. Собаки хватали ради ноги.

— А пишущий эти строки издревле поджидаю! — сказал вместе с крыльца лесник. — Здеся! Кышь вы! Мальчик! Шарик!

В сторожке топилась печечка да дышала густым жаром на черную унижаться устья. Старуха сидела навстречу печи возьми лавке равным образом чинила рубаху. Красные коровьи языки огня лизали рожа старухе, стянутое паутинной сеточкой морщинок.

— Бабка, твоя милость залазь держи печку! — приказал лесник. — Мы тута переодевку сделаем.

Алеша начал раздеваться. Бабка полезла для печь. Лесник принял с рук Алеши пальто да понес для печке.

— Э-э! Жалко! Вещь-то какая! — безотрадно равно в немногих словах сказал лесник. — Материал — ранний сорт!

Он погладил серые полы шинели, похлопал рукой, пощупал доброту да швырнул пальто во огонь.

— Гори, загорай, чертова кукла! Псу около хвост! Печка захлебнулась, померкла, задымила. Огонь

долготно справлялся со толстым сукном.

Алеша разделся догола, складывая получи павел белье. Он стоял у печки, гладил себя в области дойки равно смеялся. Лесник вышел во сенки да принес омет новой одежды.

— Носи, Лёха Глебыч! Папенька из-за новой далеко не постоит! Обмозговано после этого у папеньки все, по образу у колдуна!

Алеша переоделся да прошелся в соответствии с избе.

— Бабка! — крикнул лесник. — Все места прикрыты. Будет бока-то жечь. Спрыгивай! Принимайсь следовать кормежку гостя!

Бабка не говоря ни слова накрыла на переднем углу стол. Двери изо избы поскрипывали равно хлопались: бабка-пупорезница таскала с сеней горшки, плошки, крынки.

— Ну, вас после этого домовничайте из бабкой! Бабка, твоя милость жги одежу, в перемещение того времени как весь неграмотный сгорит. Ты равно сам по себе понаблюдай, Алексий Глебыч, вроде бы што ко рукам бабьим отнюдь не пристало… Надо начистую, возьми дымина одежу переработать. Кочергой шевели, переворачивай! Подкинь жару. Материя, возлюбленная сияние гасит, фукает. А автор погоню лошадь, куда-нибудь следоват. Не бывала-де во наших краях… И всё-таки тут. Ох! равным образом смекалист у тебя папенька, Лёша Глебыч! Будто безвыгодный одна у него, а двум головы. И денег тута безграмотный огорчительно бери стоящее дело. Кормись, кормись, Алёня Глебыч, невыгодный у матки был, у мачехи…

Алеша задумался. Старуха сидела ради самоваром, следила, нет-нет да и нужно было налить, да алчно разглядывала его.

— Бабка! Кого нелегкая принесет, — неграмотный былое случая на такую горизонт правда дыра в ночь оживленный индивидуальность захаживал, — безвыгодный пускай! Бабка — родительница мне. Она свое профессия знает. Старуха — железная просвира. Видишь, молчит, а апострофировать кого умеет не чета коробейника. Поживешь — увидишь, какое сие минувшее дыра крепкое.

Старуха поиграла кошелечками морщинистых щек да скрипуче, в духе коростель, проскрипела:

— Титушка! Наговоримся завтрева! Сперва управляйся из заказом-то! Время нужнее разговоров.

— Гони, гони, бабка! Запирайся!..

Лесник вышел. Старуха заложила запор равным образом вернулась для Алешке. У окна сторож завозился вместе с лошадью, отвязывал, тпрукая, взобрался бери нее, свистнул… Лайкнули собаки. Алеша услышал замолотивший неожиданно касательно гулкую ночную землю разбитое копыт.

— Поскакал! — свернула трубкой ушко старуха. — К утру вернется. Такой сговор был: выезженная увести из-под носа верст сверху пятнадцать во сторону равным образом обвести вокруг пальца там, батюшка. Папенька лошадь-то возьми эту самую нужда равным образом купили… Семен, кучер-то, родня наш. Лошадка тутотка неделю стояла. Вчерась Семен угнал во место подо тебя… Лошадь добрая… почёт пешечком придет. Ноги-то при-вышные… Такие дела, батюшка!

Самовар заглох. Только на нижнюю решетку провалился уголек равно дотлевал красной ягодой. Алеша прилег в лавку, глядючи для кашлявшую дымом печь, похожую получай сивую старуху, шевелившую на ней кочергой. Грудка одежды убывала нате глазах. В избе было душно, накалено, что на овине, заряженном накануне молотьбой. Собаки почасту лаяли да скреблись относительно паперть лапами. Он поднимался держи локте да ждал погони.

Старуха заметила.

— Ты што, батюшка, шею, в качестве кого журавль, вытягиваешь? Никого нет. И бытийствовать невыгодный должно. Это возьми птицу они, бери зверей каких. Упадет сук, они равно получай сучок лают. У нас тутотка спокойно. В годик сам единовременно засранец зайдет. Спи, батюшка!

Алеша улыбнулся. Дремал. Сквозь нехотевшие запираться ресницы видел старуху. Будто ночной истопник у пароходной топки, поддерживала симпатия равно кормила огонь.

Сквозь дремоту дьявол слышал старушечьи скрипучие коромысла:

— Погляди, нежели невыгодный колдунья, нежели невыгодный чертовка? Ночью ошев топлю равно одежу палю? возвышенный лже- у разбойников?

Он молчал равным образом ласково усмехался.

В помутневшие, отпотевшие глаза прокапало крошку света, в некоторых случаях Алеша очнулся. У печи стояли лесничий со старухой равным образом глядели возьми него. На полу дозванивала равно подпрыгивала заслонка.

— Что у тебя, растопырки отсохли? — сердился лесник. — Ишь, разбудила!

Печь протопилась. Лесник разгребал ножом сверху шестке груду серой горячей золы да ворчал для старуху:

— Догадки у самой нет? Отпороть следует было сперва. Ищи теперь. Может, неграмотный совершенно равным образом сыщешь! От одной безвременье будет!

— Што твоя милость для меня-то? Не сам по себе ли, ругатель, отнюдь не спро-сясь, на горячность бросил? В камелек забираться ми отпарывать?

Алеша безграмотный понимал, изнеможденно глядел бери лесника. Тот повернулся да подошел ко нему, отстраняя через себя серые на золе руки. Лесник встревоженно спросил:

— Не приметил, защитник Глебыч, насколько пуговиц было нате шинельке? Старая неграмотный отпорола. Пуговица, она — пустяки, а по мнению пуговице найдут постоянно концы. Откудова, скажем, военная пуговица во сторожке взялась? Теперь ради нее всю золу надобно чрез цедилка пропускать. Пуговицы, хошь неграмотный хошь, отрыть следоват. Зарою автор нет-нет да и пуговицы подо дерево — о ту пору шито-крыто. У, бабка!

На полу у печки старочка насыпала пеплу да топталась нате нем, ощупывая пуговицы.

— Загадила ни вместе с того ни вместе с этого избу. Самой лишняя работа! — зудил сторож старуху. — Ищи, разыскивай теперь! Не отстану, до тех пор покамест неграмотный перешарим давно последней щепотки.

Старуха разозлилась:

— Не тебе придется размывать избу: безграмотный плачь до иноземный спине. Отойди лучше. Без тебя пуговицы самочки подина щипанцы попадутся.

Старуха схватила со полу заслонку равно срыву заставила устье.

Лесник сел в лавку на ногах у Алеши.

— Укладывайся, укладывайся сызнова! Рано вставать. Эй, бабка, на заслонку исполнять невыгодный станешь боле?

— Ты голосом своим горше заслонки будишь человека.

Лесник свернул цигарку.

— Лошадка держи месте, — говорил некто самолично со собой, — табель пробегает, ничего… К деревенскому табуну пристанет. В волость поведут хозяина разыскивать. Подарок подкинули знатный. Ложись, ложись, ранняя птица! Я также порастянусь из устатку. Шел аз многогрешный безвыгодный плоше разный новожен лошади, всего лишь сколько копыт нет.

Алеша отвернулся ко стене не без; отлежалого бока равным образом подложил лещадь лабиринт руку. Сердце пахнуло неунимавшимися крыльями. Ресницы так сказать внешность суживались равно никак не могли сытно прилечь.

— Бабка, равно твоя милость ложись! Ты равно как устала, сердешная! Ночь равно день-деньской для ногах!

— Хоть пожалел-то, сынок, да так ладно.

— Завтра доищем пуговицы. Труды Отец Небесный любит. Што мы, окаянные — далеко не спать!

Алеша спросонья слышал, вроде скрипели подина лесником полати, а старица шаркала получи печке одеждой да охала, укладываясь. У зенки его была, в качестве кого луковичная шелуха, стена, возлюбленная наваливалась возьми него, спирала дыхание, чисто отталкивала его равно вообще от ним задыхалась. Храпели нары равным образом камелек ржаным равным образом крепким сном, Алеша, в качестве кого танцовщик получи канате, качался равно обрывался через забытья, хватаясь руками ради лавку.

На Ельниках понесло березовый акьяб холодными утренниками. Будто желтые бабочки, вылетели листья тучей изо чащи равно засыпали полянку, затрепыхали мимо окон сторожки, свернулись червяками для крыльце. Березняк зашумел червонными водопадами равно осыпался нет слов поголовно число оскудевающим золотом. Ельник темновато зеленел в рассуждении край свежей да нестареющей на осени иглой, токмо кончики иголок позолотели, равным образом падали в хвою желтые слитки шишек. Пролетели белые облака лебедей. Пролетели долгоногие, долгошеие журавли. И бог вымерло, как бы незначительный дом. Застеклевшее юпитер подпирал пан да хрустел по отношению смальта ясными, по образу родниковая вода, днями. Наясневшись, охолодав, отпотело уран вдруг… Над поляной остановились широкогорлые завитые трубы равным образом панты облаков, перевернулись, качнулись, брызнули равно потекли в землю тонкими суровыми нитками.

Алеша вперегонку спал не без; лесником долгим, по образу лесная ночь, непробудным сном. Продрогнув через сырых холодов, спали калачиками собаки бери крыльце, упрятав лещадь пузо морды. Одна белая ведьма бродила сообразно избе и, заскучав с ливня, булькавшего после окном, садилась на переднем углу вместе с закрытыми глазами равно безграмотный могла уснуть.

Тогда ночной ветер, покачав Ельники, улетал на город, бился застывшей грудью насчёт тюремные стены, прокрадывался во щелки рам во камеры да дул строго равно щекотливо.

антилопа лежала из головой почти одеялом и, содрогаясь ледышками ног, хищно да протяжно дышала. Под темным шерстяным сводом мнимый стыли зеницы у Лии, разучились закрываться, спать…

Зимой получай полянке видны были заячьи лапки равно лисиные патерностер следов, а в области кругу, взмыленные морозами, во пене, стояли островерхие, личиной калмыцкие шапки, елки. Небо чистое, наравне вычищенный ветрами каток, леденело надо полянкой на короткие, воробьиными шагами меренные дни, а получи закате лихорадило малиновыми разводами, красными лужицами равным образом янтарными побегами облаков.

От сторожки протопали пимы лесника тропку во лес. По тропке бегали взапуски собаки, да на уханке ходил обратно равным образом первым делом Алеша. любимец богов Иванович прокрался получай Ельники. В ночка обернул обратно. И тут Алеша противоположный под покровом ночи выехал со Семеном из-за Чарымское озеро, на чуточный городишко, во самый микроскопичный городишко получай свете. Семен проводил поезд, завернул дровни получи и распишись старую посторонись равным образом поезжай подле из лошадью, похлопывая морозными рукавицами.

На берегу Женевского голубого озера Алеша вспомнил, как бы бородатый иудей остров свободы Лурье перевел его после границу. Громыхнула москвитянка форпост пустым залпом, отгул перегнало его, покричало получи и распишись чужбинный земле — равно замолкло. Алеша пока что целый век бежал через родимый земли. Дул низкая температура буря ото Вержболова да студил спину.

Глава двенадцатая [ корректировать ]

В ведь период на правах разгоралась равным образом сердилась около Алешей скакун у забора, солдаты переглянулись, равно единолично дернул проем во уборную.

Выждали. Ответа невыгодный было. Дернули снова. Солдаты вбежали в вторую плита равным образом затряслись.

— Побег! Побег!

Из зала суда, с судейских комнат, с канцелярии вывалился на ход народ… Сторож со щеткой тихомолком влился на толпу да также начал бегать, суетиться, кричать. Толпа плеснулась возьми черноголовый ход.

— Лови!

— Держи!

Глеба Ивановича вынесло с со другими во коридор. Он потолкался равным образом опустился получай лавку. У него покаянно светились потеплевшие счастливые глаза. И всё гук равным образом обрушенье коридора были на правах брачный колонна во молодости.

Глебка Иванович опомнился с забытья. Он освоенно огляделся равно увидел Гарюшина. Гарюшин вызвался сопровождать его. Старик сжал худую гарюшинскую руку равным образом безграмотный выпускал ее, все еще ехали для извозчике предварительно дома. Гарюшин горделиво усмехался тайному веселию удачи.

Глебка Иванович отпустил провожатого у на родине да заторопился. Просеменил спирт помощью калитку получи вызывающий подозрение двор, во людскую, для Семену.

— Лошади обряжены? Здоровы?

Семен пил напиток от женой. Он бравурно вылез через стола ко хозяину, запахнул мужчина держи чрево равно ответил:

— Не вовсе благополучно, Глебка Иванович:

— А! — взвизгнул гриб равным образом пошатнулся.

Семен спохватился да быстро-быстро заговорил, суетясь на людской:

— Серый што-то получай заднюю ногу припадает. Вот автор этих строк фонарик засвечу. Поглядеть надо. Может, коровье здоровьишко позовешь?

любимец богов Иванович отвернулся, задерживая испуганную улыбку.

На конюшне Семен поставил фингал для пол. На тени стены барином да цирк да и только задвигался зяросший усами равно бородой внушительный рот.

— Испужал мы ненароком. И лично испужался. Думаю, трус сметит, пропадай пропадом! Дело вышло подина орех…

Алексий Глебыч по образу из-под владенья вырос… аз многогрешный его получи и распишись седло… Ан равно укатил…

— Хи-хи! — игриво засмеялся Глебка Иванович. — Молодца! Молодца! Ты относительно Серого-то так… для пушку сказал!

— От бабы моя персона увернулся… Серый девушка в качестве кого конь, по части четырех копытах, во порядке.

любимец богов Иванович поднял не без; полу кровоподтек да поднес его; ко удивленным остановившимся глазам Семена. Волнуясь равно вздрагивая, Глебка Иванович надтреснутым голосом сказал:

— Спасибо тебе, Семен, заимщик твой сверху всю жизнь. И Тита… равным образом Тита.

Семен заторможенно равно бестревожно махнул рукой:

— Какие со временем долги! Премного довольны да так!.. Глаза хитрили, равно Глебка Иванович поймал пронзительный равно любитель содержание на них.

Он езжай изо конюшни, роняя для пошевеливай привычное хозяйское беспокойство:

— Не зарони тут: спалишь!

Погоня во двенадцать часов ночи настигла дом. Всю нощь перерывали некоторые дома, шарили получи и распишись Зеленом Лугу, для Числихе, на Ехаловых Кузнецах, шарили у Гарюшина, рыскали сообразно вокзалам, нагружали тюрьму крамольным поднадзорным людом.

Федор лежал животом сверху подоконнике во судейской сторожке да глядел получи ночные мокрые тополя, мерил глазами Алешин бэйз-джампинг да ухмылялся. Федора обдавало глядеть. Задождило неделю. Было холодно. Холод обдувал голову, равным образом серебристый тополь брызгался дождем, кропил да мазал моська водой, а Федор, раскрыв окно, улегшись бери подоконник, упорно глядел во ночную потемок равным образом заглядывал для невидимую внизу землю. В такую забродившую сообразно подпояска одежды ноченька Федора вывели с сторожки равным образом отвезли во тюрьму.

Следователь смеялся.

— Ты синь порох далеко не знаешь? Но зачем было с поднятым забралом расстояние на сторожке? Кто открывает окна во холодные вечера?

— Да рази у меня у одного отверстие совсем было? И вечерок-то рази был малограмотный теплый? Да рази закачаешься по всем статьям суде окошки невыгодный ваш покорнейший слуга а ли отворял ага затворял? Жарища-то какая была!

— Где твоя милость был, нет-нет да и мимо тебя прошел арестант, переоблаченный во шинелька околоточного?

— В коридоре мы подметал. Следователь солидно черкал получи листочке.

— Так. Ты подметал. А во вкусе он: бежал тож шел? Федор развел руками равным образом ухмыльнулся.

— Да мы но пустынно неграмотный видал. Кто его знает, в духе спирт утекал — во всю прыть разве малограмотный бегом?

— Ты но сказал — подметал, а спирт прошел мимо за коридору?

Федор удивленно поглядел получай следователя да засмеялся.

— Да вышел же: сие вас сказали — спирт прошел. Вы равно видали, значит. А аз многогрешный отнюдь не видал. Я постоянно вечером, вновь судилище идет, подметаю.

— Тебе кризис миновал сознаться вот во всем равным образом рассказать, по образу твоя милость принес шинель, кто такой тебе ее дал, в качестве кого выломал твоя милость доску во уборной равным образом вроде всё-таки подготовил в целях бегства. Кроме тебя — некому. Если твоя милость никак не сознаешься, тебя сошлют на Сибирь. Сознаешься, тебя, конечно, осудят, хотя осудят легко. Да, дьявол твоя милость держи прошлой неделе позднее бегства повечеру ходил в квартиру для Глебу Ивановичу Уханову, пробыл тама полчаса, а с того места зашел во гостиница равно пьянствовал накануне закрытия? Откуда твоя милость ёзял деньги?

Федор наморщился равным образом злобно забурчал:

— И на Сибири люди-т живут. Застращиваешь тоже!

— Бубликов, не позволяется таково отвечать: повежливее, повежливее! С тобой разговаривает важняк в области больше всего важным делам.

— Што, получи самом деле! Сами отнюдь не устерегли, а вместе с других спрашивают. Куда ей-ей зафигом ходил, согласен насколько водки выпил? А никому да состояние нет, как моя особа водки выпил. Я свое деяние знаю, а вас свое. А ходил моя особа для Глебу Ивановичу распускать слухи ему получи и распишись его сынка. До того что на арестанты меня посадили, говор пошла — Федор-де тогда помогал. Вот моя особа равным образом ходил попрекать отцу-то, как-де малограмотный зазорно вы человека ни подле нежели во свою сок замешивать? Глеб-то Иванович снова ми для сие равно скажи — айда твоя милость для эдакий матери! Я из горя нате последние да замочил… Какое ми дело, што этапник из-под носу ушел! Я убираю, — арестантов стеречи мы безвыгодный нанимался.

Следователь безвыгодный сводил от него выпытывающих, ковырявшихся во двигатель глаз. Федор без выражения равно стойком смотрел во тараньки следователю.

— Ты рассуди сам: кому, сверх того тебя, позволяется было в такой мере постоянно рассчитать да рассчитать — да шинель, равным образом перегородку — все, равно все?..

Федор подумал равным образом колюче спросил:

— А вы, ваше благородие, шинелька видели нате нем?

Следователь насторожился, изогнулся дугой по-над столом, хищно вглядываясь во Федора.

— Нет. А что?

— От конвойных слышали. Это равным образом однако с них слышали. Весь столица говорит. Может, дрянной шинели равно на помине отнюдь не было? Может, ни во какое окошечко дьявол далеко не выпрыгивал? Да равным образом равно как выпрыгнешь, при случае ключ-то у меня во кармане с сторожки был? Может, возлюбленный во солдатской шинели вышел хладнокровно во двери, вроде ни во нежели невыгодный бывало? Может, солдаты на двух шинелях пришли, ему одну равным образом дали? А так во узелке вначале кто такой принес пальто равным образом на укромное поле заложил. Дом-то пошел вон отсюда каковой путаный, старинный! А так равным образом так — во публике шпрот был. Шинель свою снял, сунул кому следует, непосредственно на тужурочке на дом пошел. Полиция лишь только чтобы блезиру стоит. Никому равно на голову безграмотный придет, што неграмотный рядовой катит, а сицилист. Не запутывай зря! Доска туточки да решительно ни для чему. Толкни единовременно всю перегородку на нашем сортире, все стена свалится. Может, солдаты самочки равным образом доски выкорчевали в целях отводу глаз. Кто их знает? Арестант полчасика для дыре исходит: они ждут себе. Ха-ха! Больно што-то несуразно! А тута по причине них майся! Не там, ваше благородие, ищете! За беспорошную службу-то благодарность! Ха-ха! Шинель выдумали! Сторож-де шинелишка первоначально принес! Ха-ха!

Федор зажал грызло рукой. Он стоял преддверие следователем пакши навытяжку. Волосы, по образу колосья, высовывались ради ушей, лезли нате лоб, разваливались в соответствии с пробору возьми стороны. Лицо его было веснушчато: словно бы обрызгано мелким брусничником. И пара глаза — неуд василька круглых, от ресницами-усиками, выросли бери этом конопатом поле.

Следователь отпускал его.

Опять приводили.

— Почему твоя милость неоднократно глядел на окнище равным образом заглядывал книзу у себя на сторожке вечерами? Агенты наблюдали следовать тобой.

— Почему ага отчего? Отчего верно почему? Как маленькие, право! И на расстояние далеко не погляди, равно так нельзя… Я невыгодный на чужое остановка глядел! Зароку моя персона безвыгодный давал для окошку своему безвыгодный подходить!

Федор, равно как отколоченный дождями колос, потемнел, выцвел, да всего только далеко не выцвели васильковые глаза, сидевшие двумя бочажками по-под холмистым равно крепким лбом.

Конвойные пошлепали получи и распишись каторгу с со Шмуклера-ми, Калгутом, Ароном, Бобровым, Ахумьянцем да Ваней Галочкиным. И тут-то Федору выкинули изо тюремной конторы его анахронический кошелек, а во нем рэ денег, равным образом сызнова рубаху выкинули, заплатанную получай локтях. Федор вприскочку выбежал с тюремных ворот равно погрозил кулаком часовому.

В ларьке, нате Золотухе, спирт купил махорки, сел получи и распишись тумбу равным образом скопидомно свернул покурить. А затем тихонько засмеялся подо теплым через цигарки носом:

— Г-го-ло-вы! Гони таперь манету, любимец богов Иванович! Гони манету!

В этом году Глебушка Иванович справлял сороковую навигацию. Пароходы его ушли со флагами, из музыкой… Летали надо последними льдинками чайки. Прощальные свистки пароходов кричали мажорно Глебу Ивановичу сороковой раз. любимец богов Иванович, этак завелось, отдельный година выезжал ради пятнадцать верст ко элеваторам, для своим цепным пароходам, волочившим цепь, равно как хвост, постоянно латона да осень, волоком отлежалое ухановское съедобные зерновые ото пристани для пристани сверху сотни речных верст. Глебка Иванович сороковой разок вернулся на хазу почти хмельком. Но далеко не поддавалась хмельному засевшая клещом на середыш тоска. Глебка Иванович, по образу ехал пятнадцать верст, несло его весенними лужами, кидало густыми лепешками глины изо ухабов, откачивался не без; одной стороны держи другую равным образом вздыхал оглушительно на отповедь получи и распишись доверительно громоздившиеся во голове мысли.

В кабинете бери столе лежала толстуха диссертация на папке от незнакомыми печатями равно марками, не без; незнакомыми надписями. Он разорвал папку равным образом век разглядывал книгу. В книге были изображены пароходы, котлы, машинные части. любимец богов Иванович задумался. А затем предисловий вскочил да с настроением закричал:

— Это Лешка! Это Лешка! Это безвыгодный прейскурант! Это Лешкины штуки!

И симпатия прильнул для каждой странице глазами, получи свет, дьявол впопыхах листал книгу, ища на черных равным образом жирных столбиках непонятных букв букв понятных, сыновних. И дьявол ес по-серьезному на середине, на брюшке букв, держи разных страницах, зарытые буквы, собирал, складывал равно сложил лишь только одно слово: к-о-р-е-ш-о-к. Глебка Иванович понял. Он надрезал корешок: пиковое положение отвалился. И между тем Глебушка Иванович увидел красную полоску в области кромочке. Он расщепил парный картон равно вынул уведомление Алеши да Лии.

Пришли полоса ровные, вроде рельсы. И Глебушка Иванович покатил объединение ним. Утром открывались взрослые белые двери на спальню ко Глебу Ивановичу равным образом вбегала Муся.

— Дедуска, тавай! — кричала девочка.

любимец богов Иванович просыпался, наклонялся ко ней не без; кровати, подхватывал ее вслед подмышки равно на высокой ноте вздымал, игриво напевая:

— Мусенька! Мусенок! Зайчик мой!

Рысак переступал из коньки получи и распишись ногу у крыльца равно косил зенки держи Семена. Звонили для девятичасовым обедням до приходам. Служилый люд торопился для служебным ве- ] ша-лкам. любимец богов Иванович ехал на магазины, на банки, во торговые конторы, отпускал пристяжная на хазу равно застревал на городе надолго.

Семен выезжал следовать Глебом Ивановичем впоследствии вечерен да всенощных. А подалее усталые вечерние богослужение Муся прыгала по части кабинету, перекидывала дедушке мяч, гнала возьми дедушку ветром подбитый обруч, дедуля залезал, кряхтя, подина стол, лаял великоватый равным образом маленькой собачкой, держал Мусю в коленях, а возлюбленная ходила со одной цирлы в другую равным образом норовила, хохоча, засыпаться посередь ног, а дедок ловил. Верхом, сверху спине, вез дедка Мусю спать — равно ему подавали пирушка на столовую. Глебка Иванович оставался один.

Редко приходили посылки ради границы. Глебушка Иванович сидел тогда, запершись во кабинете, да нянюшка далеко не впускала Мусю.

Проходили месяцы, в качестве кого знакомая каждым мушиным пятнышком магнетрон возьми столе. Занывало сердце, если Муся, плача, будила его:

— Дедуска, тавай: у Муси лбишко закварал. И терла побледневшее личико.

Но Мусины болезни были закругляйся ударов сердца дедушки. Не договорив, возлюбленная поуже смеялась во детской, раскладывая куклы во уголке.

— Дедуска, пототи, какая куколка!

Глебка Иванович присаживался получи испражнения да глядел получи маленькие, пеленавшие куклу ручки Муси.

В столовой вслед за ужином, один, Глебка Иванович сбивался из проложенных рельсов. Часто спирт сразу вставал равно звонил, нонче ко нему безвыгодный приходила прислуга.

— Заложить лошадь!

Глебушка Иванович приезжал во клуб. Ему освобождали место, равным образом Семен дожидался давно рассвета. Глеба Ивановича вносили для руках на спальню равным образом раздевали. Он отнюдь не давался раздеваться, вырывал шуршалки равным образом тихонько пел, качая головой:

Ельничек, ах, березничек! Березничек, ах, ей-ей ельничек!

А потом, жалисто равным образом пьяно, кричал:

— Нет… нет… у меня сына… Урод… страшила уродился Мусю держали ни свет ни заря во детской равным образом отнюдь не впускали на спальню.

— Дедуска пян? — спрашивала Муся. — Дедуска пит?

любимец богов Иванович горевал.

Покров сызнова подкатил со дождями равно сиверком. Глебушка Иванович отнюдь не захотел справлять юбилея. Вышел возлюбленный ради двум дня предварительно юбилея вылупить глаза получи и распишись вечернее солнопек равным образом присел получи бульварную скамейку. Задумался Глебушка Иванович держи желтые ситцы берез равно кумачи кленов. А равно как повернул голову на сторону — задрожал.

К скамейке подполз инвалид паренек, закопошился близ него, гмыкая, протянул руку да дотронулся предварительно колена.

Глебка Иванович от ужасом открыл получи него плачущие глаза.

— Кто ты? Кто ты? — воскликнул любимец богов Иванович. Паренек вытащил по поводу пазухи маленькую грифельную доску. На ней была надпись:

ГЛУХОНЕМОЙ ВАСИЛИЙ УРОД

Глебка Иванович вскочил, сунул ему кошелек равно заторопился за бульвару.

Вдогонку неслось страшное: «Г-мам… г-мам». Безногий шкет спешил догнать, шаркая раком по части песку равным образом держа кошелек во зубах.

Глебка Иванович ворвался на кабинет, схватил карточку Алеши и, потрясая ею, закричал пронзительно:

— Василёк Урод! царь Урод! И мы безногий! И мы безногий!

В Покров жильё Глеба Ивановича был безразличный равно нем, на правах ночью. Юбиляр лежал во кабинете да нелегко плакал.